— Перестань.
— Ты зря сердишься, я здесь ни при чем. Это Шекспир.
— Послушай, а что, если… — Он не договаривает, прислушивается к молчанию. — Есть хорошее место. Моему вкусу ты можешь не доверять, но Брагину понравилось. Здесь, говорит, хорошо. Тебя не толкают в спину и над тобой не висят с подносом.
— Ты уверен, что я соглашусь?
— Нет. Просто мне нечего терять.
— Мне тоже.
Пока собирался, выбрасывая на руку галстуки, досадовал за несвежую рубашку, заученно твердил, старался развеять беспокойство. «Знобит со сна, волнение здесь ни при чем».
Оказавшись в кафе, растерялся. Многолюдье угнетало его, невесело подытожил: он волнуется. Сел у окна — хотелось угадать, с какой стороны она появится. Не угадал. Заметил уже в дверях, призывно махнул рукой. Она улыбнулась, рука машинально ткнулась под стол и постучала по дереву.
— Ты, как всегда, хороша, — сказал он.
— Спасибо. Ты тоже в порядке. Бабы глазеют не стесняясь.
Он заказал холодную птицу, легкое вино. Она попросила кофе. Он заказал кофе. Теперь вот можно сесть друг против друга и насмотреться вдоволь.
«Чего она ждет? Когда на нас перестанут обращать внимание? Чем дольше мы молчим, тем несуразнее наше поведение. Тем, что сидят сзади нас, уже все ясно: кто мы такие, какие между нами отношения. Они увлеклись, они даже поспорили: «Ну хочешь, спрошу? Хочешь?» А что, этот суетун может. Подойдет и спросит: «Кто вы такие?» В самом деле, кто мы? Чужие люди? Вряд ли. У нас есть Анюта. Посторонние? Не то. Сторонние к чему? И незнакомыми нас не назовешь. Заколдованный круг: сторонние, чужие, незнакомые».
Кирилл выпил залпом фужер вина. Вика осталась безучастной к показной решительности. Свела глаза чуть вбок.
— Надеюсь, ты удовлетворила свое любопытство: пересчитала всех баб, которые пялят глаза на меня, всех мужиков, они не в обиде, им тоже есть на что посмотреть.
«Я отвыкла от его резкости, — подумала она. Сделала глоток вина, посмаковала его. Он прав — мы перемолчали».
Заиграл оркестр. Теперь-то надо было наклоняться друг к другу, иначе все заглушала музыка.
— Интересно, у нас одно общее молчание или два разных — твое и мое?
Кирилл натянуто усмехнулся:
— Возможен любой вариант, все зависит от желания присутствующих.
Вика подняла бокал к глазам, посмотрела сквозь пузырчатую воду на Кирилла.
— Н-да. В таких случаях, какого молчания желаешь ты?
— Я? Я сыт молчанием, я желаю говорить. Видишь ли, мы с легкостью вершили суд в нашем воображении, и аргументы наши неотразимы, и мир придуманный крепок, он не дает трещины. В этом мире нам хорошо, мы всегда берем верх, одерживаем победы. Мне все время кажется, что я безостановочно говорю, а молчишь ты.
— Напрасно. Мой мир, он тоже существует. Я одерживаю в нем очередную победу — две победы на один вечер. Это уже слишком, Не вечер, а пир победителя.
И они засмеялись, довольные своей шуткой.
— Кто мы? Чужие, посторонние, незнакомые?
Вика отвела глаза в сторону, посмотрела на соседей.
— Мы бывшие, Кирилл. Бывшие муж и жена.
«На что я надеялась? Все получилось само собой. Он предложил, я согласилась. Мне хотелось увидеть его. Кто ему стирает? Пиджак чуть лоснится, пора отдавать в чистку. Раньше он стригся у одного мастера. Левый висок подбрит чуть ниже, чем правый. Ему недосуг, а я заметила. Он никогда не выглядел слишком ухоженным. И все-таки порядок был. Теперь вот щурит глаза. Стал курить».
— Ты хоть обедаешь вовремя?
Он посмотрел на нее с раздражением:
«Неужели она пришла сюда лишь для того, чтобы узнать, обедаю ли я, успеваю ли на работу. Будильник как-никак заводила она».
— Много работы, как получится. Сама знаешь.
Она посмотрела на его губы, застывшие в полудвижении, покачала головой:
— Твоей вины нет. И моей тоже нет. Мы с тобой без вины виноватые. — Натянуто улыбнулась, надкусила яблоко. Сок брызнул.
Он сложил руки, вытянул их перед собой.
— Ты права. Не хочется принимать на себя вину, и не потому, что боишься этой вины. Искренне убежден — твоей вины нет. Ты помнишь суд?
Зал суда. Длинный приземистый, похож на пенал.
Мне казалось, что в таком зале все люди должны смотреть исподлобья, быть злыми и неприветливыми. В полупустом зале люди сидели где попало. Их было человек двадцать. Мне казалось, что сидят они здесь бессменно. И потому поглядывали в мою сторону. Неодушевленность, сонливость этих взглядов были невыносимы, и стоило великих сил удержаться и не заорать в голос: «Во-он!!» Один из них, совершенно лысый, читал газету. За все время он ни разу не поднял головы. Как же привыкнуть к человеческому несчастью, чтобы даже не обратить на него внимания. Я еще не знал, что следующим слушается скандальное дело о наследстве и все они пришли на это дело. И наше было как бы за компанию с ним. И его тоже приходилось слушать.