Голова еле заметно качнулась, не хотел слышать, а может быть, просто предупредил. Не будем об этом. Развернул сверток, встряхнул холодные цветы.
— Значит так!.. — потрогал подбородок. — Это тебе.
Беру цветы. Лицо никак не найдет нужного выражения.
— Ты очень внимателен, — бормочу, тут главное не останавливаться, а говорить, говорить. — Спасибо. Мишка напечатал повесть. Андрей переводится в Москву. У Димки снова сын.
Он согласен. Сжимает лоб, скулы, подбородок. Он просит разрешения закурить. Я разрешаю, кури. Передернул плечами, оглянулся, отвык от своей уже забытой квартиры.
— Анюта спит?
— Спит.
— Тем лучше. Я хочу ей положить под подушку. — Петух сверкнул золотым гребнем, крутнул заводной головой, прокукарекал.
— Какая прелесть!
— Пожалуй. — Он прошел по коридору на цыпочках, постоял перед открытой дверью, вслушиваясь в ее дыхание. Осторожно положил игрушку рядом.
Я чувствую, как немеют виски. Перед глазами все плывет.
«Господи, только бы не заплакать, только бы не заплакать».
— Скажешь, что приходил Дед Мороз. Ей должно понравиться.
— Она выросла, Кирилл. Она уж не верит в Деда Мороза.
— Жаль. Чтобы понять, как важно хотя бы в чем-то остаться ребенком, надо состариться. Смешно, правда? Значит, не верит?
— Нет, не верит. Ты уходишь?
Устало стегнул перчаткой по руке.
— А ты им ничего не говори. Мало ли, слесарь зашел. В новогоднюю ночь кран починить.
— Видишь ли…
Рука не двинулась, качнулись лишь пальцы.
— Ты, пожалуй, права. Два слесаря в одну новогоднюю ночь — это уж слишком.
— Смешно, согласен? Стоять в парадной напротив, подглядывать, кто придет, когда придет. — Он протестующе поднял руки: — Только не надо…
— Я не о том. У тебя оторвалась пуговица.
Он стиснул зубы, скулы напряглись, словно их растянули тугие желваки.
— Бездна целомудрия. Можно сойти с ума. Прощай!
Он забыл, что у нас нельзя хлопать дверью, не срабатывает замок.
Здравствуй!
Никак не могу сосредоточиться. Главное, второстепенное — все перемешалось. Только, пожалуйста, не делай из меня упрямого ревнивца. Ты здесь ни при чем. Наша ссора с Артемом имеет свою историю. Я тоже жалею, что группа распалась. Стечение обстоятельств. Ты хочешь знать каких? Изволь. Брагину дают институт. Старик на распутье. Не знает: принимать предложение или отказаться.
Если думать о науке, ответ должен быть один — принимать.
Если думать о Брагине… Но о Брагине нельзя думать вне науки.
— Нужно время, — парирует Брагин, — а у меня его нет. Наука ждать не будет. Мне шестьдесят пять. Вы понимаете, что такое шестьдесят пять? Нет, не понимаете. В тридцать шесть это понять попросту невозможно. Это значит, дорогой мой, что каждый год, который я проживу сверх, я воспринимаю как некое везение. В чем прелесть мечты? В ее реальности. Вы согласны?
Брагин подходит к окну. Ветер дует порывами. Осень. Слышен скрип деревьев, они качаются на ветру. Цвета листьев не понять, грязно-зеленые, словно прихвачены ржавчиной, и верещат странно, позванивают, дребезжат, как жестяные листья могильных венков.
Брагин спохватывается, увидел то, что хотел увидеть.
— Я похож на эти листья, — говорит профессор, старательно подбирая слова. — У них вполне пристойный вид. Впрочем, это видимая благость. У этих листьев уже никогда не будет весны. Мечта, к которой ты не способен приблизиться. Экскурс в нечто. Абстракция. Ученый суть рационалист, ему претят абстракции. Однажды проснешься и вдруг поймешь: твои мечты уже не принадлежат тебе. Осуществлять их будут другие. Друг мой, это самое тяжкое пробуждение.
Стоило великих трудов переубедить старика. До сих пор я не уверен, что мне это удалось. Брагин капризен, может и передумать. Он не сказал «нет», но и не сказал «да». Выторговал наверху время на размышление.
Вечером Брагин позвонил мне домой. Я бестолково молчал, не зная, как отнестись к столь решительно заявленному брагинскому вниманию. На моей памяти это второй случай. Брагин заговорил нервно.
— Как вы думаете, зачем я вас беспокою на ночь глядя?
Мое невнятное «не знаю» его не удивило.
— Мне нужны не сочувствующие, а единомышленники; не попутчики, а команда. Вы готовы взяться за подбор этой команды?
— Я?! — Моя растерянность была искренней. — Я руковожу группой.
— Н-да. А я — проблемной лабораторией, кафедрой. Утром ваши доводы выглядели убедительнее.
Я почувствовал в его голосе жесткость. Сейчас он закашляется. И уже после этого доброжелательности не будет и в помине.