— Мир интересовал тебя в последнюю очередь.
— Возможно. А тебя интересовала лишь власть… и ущемленное мужское самолюбие. Будем считаться?
— Ты знаешь, что на самом деле меня волновало.
— Да. Примерно так же, как меня — мир. Хватит, Хранитель. Ни ты, ни я не были бы здесь — если б не изменились… волчонок. И у нас нет выбора. Больше нет. И есть. Ты предал свою королеву — теперь умрешь за свою королеву. А я… ты читал пророчество.
— Скажи мне еще…
— Я не знаю, куда мы уходим, мальчик. И не помню, как умирала. Я была, меня не стало, я — снова здесь… — горечь в ее голосе. И… понимание.
Всё, как у него. Значит, там действительно ничего нет. Он просто больше не откроет глаза. Его не будет. Совсем — и больше никогда. Странно — после стольких лет полужизни думать об этом. Страшиться смерти, когда и так — не жив.
Хуже, что не станет не только Хранителя, но и Лингарда.
— Выбирай. И решай. Однажды ты уже выбрал — и ошибся в угоду собственной гордыне. Теперь придется выбирать верно. У тебя мало времени, и день и час твоего ухода определишь не ты. Своей судьбы тебе уже не изменить, но вот судьбу Лингарда… Это еще в твоей власти. Выбирай.
Часть 2
Глава 1
Тени прошлого.
Конец Месяца Сердца Весны.
Несчастен тот, кто не переносит несчастья.
Биант из Приены.
Эвитан, Южный Тенмар — окрестности Лютены.
1
Туман. Бледно-розовый, а если пошевелиться — вмиг окрасится багровым. И тончайшие бритвы прошьют тело тысячами лезвий. И игл.
Лучше замереть.
Вот теперь — почти не больно. Хоть рана в живот и смертельна. Но выстрелы и торжествующая харя наглого секретаришки — всё это было там. А здесь — лишь чуть шелестят звуки, едва различимы тени… и не дает шелохнуться легкое покалывание.
Легкое — если не двигаться!
Наверное, Леон уже умер. Так боялся смерти, а оказалось — совсем не страшно. Ведь здесь уже все родные. Отец, Ирия…
Раз за Гранью никто не умирает насовсем — значит, и они тоже будут жить, как прежде…
В душе шевельнулся легкий червячок сомнения: простят ли они его? Но почему нет? Ведь он тоже умер! От такой страшной раны! И его предал родной дядя… Леон доверился ему — такому умному, взрослому! — а тот принес наивного племянника в жертву собственным подлым интригам.
Папа всё поймет — не может не понять. И нет такой вины, что он не простит любимому сыну. Отец всегда был добрым… А Ирии они всё объяснят вместе.
Почти не больно. Значит, это точно не «царство вечных мук, огня и хлада». Леон — в светлом Ирии, у Творца. Наверное, это папа замолвил за сына слово… А боль прошла не до конца, потому что даже за Гранью для исцеления столь тяжких ран нужно время.
— Он так ничего и не понял…
Юноша не уловил смысла слов. Но так прекрасен сам голос — глубокий, древний, нечеловечески прекрасный! Как в прочитанных в детстве легендах. Наверное, у благородного рыцаря Эритоса был такой же…
А какими еще быть голосам Вечных Спутников Творца Милосердного и Справедливого? И как чудесно, что звуки уже столь хорошо различимы! Теперь не шелест, а музыка…
— Если его не заставил прозреть порог Вечности — не заставит ничто…
2
Постоялый двор «Серебряный Лис» назван так еще предыдущим хозяином. Именно здесь издавна предпочитали останавливаться купцы — торговцы мехами. В том числе — особо ценящейся в Лютене «седой лисой».
«Лис» — добротное, респектабельное заведение средней руки. Как раз то, что нужно торговым людям и небогатым дворянам. И цены — заведомо ниже, чем в «Приюте путешественника» на соседнем тракте. Не говоря уже о столичных «Славе Лютены» или «Мидантийском кубке».
Толстенький, не менее респектабельный, чем его детище, хозяин успел пересказать всё это Ирии раза три. Пока они с Мари не сбежали в приготовленную для них комнату.
— Ваш ужин, госпожа баронесса.
— Благодарю, входи.
Подавальщица — рыжеволосая пышка лет двадцати пяти — задержалась в комнатах баронессы ровно настолько, чтобы получить причитающиеся хозяину пол-карлиора. И четверть-ритена себе — «на булавки».
У прелестницы есть и более выгодные постояльцы. Юный дворянин из Южной Ланцуа. Или мимоходом замеченный Ирией красавец — илладэнский офицер. А что может понадобиться баронессе даже от самой красивой служанки? У приезжей госпожи даже горничная — своя.