В эту ночь юноша спал крепко. Снились жаркое солнце Аравинта и маслины в цвету. Спелый багрянец вишен и радостный смех девушек, собирающих виноград.
В Аравинте Леон, наконец, обретет пристанище и покой. И вновь будет счастлив! Там о нем позаботятся…
2
Разговор с Гарсией всё разложил по полочкам. Не сошлись лишь в деталях. Риккардо предлагал свалить всё на гвардейцев Эрика, Алан — на всеславовцев.
— Вы что, храните верность бывшему сюзерену? — не удержался от ехидства Эдингем.
Что-то сверкнуло в темно-зеленых глазах (странный цвет — в Илладэне ведь все темноглазые), но тут же погасло. Заледенело. Красивое лицо сохранило бесстрастие.
— Какая верность? — Лед — не только в глазах, но и в голосе. — Думайте, что говорите, капитан Эдингем. Всеслав, если вы запамятовали — победитель Квирины. Лютена носит его на руках. Хотите подставить Бертольда Ревинтера?
— Эрик тоже вернется из Аравинта победителем. — Алан замолчал при виде спешившей к ним подавальщицы — лучшей в «Славы Лютены».
Конечно, вернется победителем. Чтобы проиграть эту войну, нужно быть «дядюшкой Гуго».
И то, если дать ему в заместители толкового генерала…
— Красное илладийское.
— Мне — белое, — раздельно добавил Риккардо.
Девушка ушла, и над столом повисло тяжелое молчание.
— Или вы сомневаетесь, что Эрик Ормхеймский сможет победить армию Аравинта?
— Кому вообще нужен Аравинт? — махнул рукой Гарсия.
— Вы что, полагаете войну бессмысленной? — Вот теперь Алан удивился. Вроде как богатая провинция лишней не бывает. — Вы забыли, что в Аравинте скрывается Грегори Ильдани?
— Кому нужен мальчишка на престоле, да еще и узурпатор? Лет через десять Грегори Ильдани стал бы историей. Отжившей своё. Никому и в голову не пришло бы ее возрождать. Чернь забывчива, знать — тем более… Вернемся к покушающимся.
— Я — по-прежнему за Всеслава.
— Ладно, две версии — даже лучше одной, — вздохнул Риккардо. — Еще сильнее запутает дело.
На том и порешили. И у Алана больше не осталось предлогов откладывать визит к девице Вегрэ. Завтра…
Нет, завтра он обещал муштровать свою полусотню. Вот послезавтра Эдингем обязательно навестит «милую Ирэн»!
3
Черное озеро зеркала отражает ее собственное лицо. И ничего больше.
Эйда могла часами вглядываться в прозрачную гладь. Плакать, умолять, злиться. Ничего не менялось. Зеркало неумолимо, как Бертольд Ревинтер.
Еще когда Эйда Таррент впервые увидела министра финансов — вмиг поняла, что он уже всё решил. Таких сдвинет с выбранного пути лишь угроза потерять большее, но дочери мятежника угрожать Регенту нечем. Она (тогда еще не позор семьи и не презренная и отверженная) разом обреченно осознала: ей противиться Ревинтеру не легче, чем травинке — серпу или косе. И о чём-то просить его — всё равно что каменный утес. А его сына — как тюремную решетку или топор палача.
Остальных — тоже бесполезно. Все, кто пришли в Лиар, — лишь орудия Бертольда Ревинтера. Но они, возможно, когда-нибудь в старости вспомнят убитых женщин и детей и ужаснутся собственным деяниям. А вот Ревинтер-старший если о чём и пожалеет, то лишь об упущенной когда-то выгоде.
Змеино улыбался безжалостный министр финансов, победно кривил губы его сын, равнодушно смотрела мать. Прятал глаза отец, ядовитым медом истекал взгляд Полины. С презрительной жалостью фыркал Леон, угрюмо молчала Иден. Ирия, жестко, по волчьи прищурившись, привычно вставала между Эйдой и очередной бедой…
Любого из них так легко сейчас представить. И ни одного не отображает неумолимое зеркало. И уж тем более не желает явить ее ребенка, о ком мать, одурманенная сонной настойкой, запомнила лишь слабый крик.
Ирия много раз твердила сестре о ее невиновности. И только сама Эйда знала правду. Могла ли она как-то защитить себя? А не только себя?
Могла — умереть тогда, в волнах! Но если за смерть Анри Тенмара она уже проклята, то трижды проклята мать, не сумевшая уберечь рожденное ею дитя. А она — не сумела…
… — Запомни, Эйда! — В глазах Карлотты Гарвиак нир Таррент — стужа северных гор. — Запомни: твой ублюдок родился мертвым! И если ты хоть раз за свою ничтожную жизнь проговоришься, что вообще носила его, — эта ложь станет правдой…
Утром Эйда пришла в себя. И Карлотта, презрительно кривя губы, изрекла «позору семьи», что ее дочь мертва. У Эйды кровью сердца рвался с губ вопрос — самый важный в жизни! Единственный теперь важный. Не знать на него ответа — выше любых человеческих и нечеловеческих сил!