Багровая, засыхающая кровь на телах и одежде ни в чём не повинных крестьян. Багровое зарево сжигаемых дотла мирных деревень…
«Пусть винят во всём своего лорда», — говорил отец.
Но там, где проходили каратели, уже некому было кого-то винить…
Это он, Роджер, был в числе тех, кто прокладывал путь сквозь Лиар огнем и мечом⁈ Роджер, что в детстве прочел столько хороших, чистых, благородных книг и дал себе столько бесполезных клятв⁈
— Пошли! — встряхнул темными отросшими в Квирине волосами Тенмар.
Здесь любят длинноволосых гладиаторов…
— Куда? — устало выдавил Ревинтер вопрос, не имеющий особого значения.
Если уж на то пошло — сейчас он отправится по приказу Тенмара куда угодно. Хоть добровольно на плаху. А чем эта скамья под статуей Флавиана Первого за плаху не сойдет? Или лучше перетащить к подножию Вареза? Как-никак — языческий бог. Ему положены жертвоприношения…
Анри чуть усмехнулся в полутьме. Будто прочел мысли незадачливого министерского сына:
— Я достаточно пьян, чтобы взяться вас учить.
У самого Роджера уже вовсю шумит в голове. А вот во взгляде Тенмара как раз — ни намека на хмель.
Николс покорно поднялся и потащился за подполковником на середину зала. А оттуда — к противоположной стене. Там развешана целая коллекция оружия — от северных мечей и эвитанских шпаг до кривых ятаганов Востока.
Если Тенмар, наконец, принял решение убить врага… Кто осудит подполковника — когда тот сошлется на крепкое вино и темноту? Ревинтер и сам бы не осудил…
Всего три свечи в линию, между ними расстояние — шаг. Там, в Лиаре, в Амалианском аббатстве, у Роджера тоже был всего шаг — до безвозвратного падения в грязь.
А теперь — куда? В давно и нетерпеливо ждущую Бездну?
Какая холодная рукоять! Роджер едва не вздрогнул вновь. Впрочем, может, в полутьме Тенмар не заметит очередной слабости? Тем более, это давно уже не от страха. Просто по привычке.
Ревинтер-младший давно разучился бояться. И даже сам не понял, когда. Наверное, когда стало почти всё равно — жить или умереть…
А сейчас Тенмар вручил врагу боевое оружие. Значит, себе взял такое же. И значит — убьет.
— Почему сейчас? — хрипло вырвалось у Роджера.
— О чём вы, капитан? — Анри отступил на шаг, принимая боевую стойку.
Как же легко и смертоносно он движется! Не ступает — перетекает… А Роджер еще восхищался Эверратом. Да тот рядом с командиром — неповоротливая черепаха.
Отец говорил, что Анри Тенмар в сравнении с молодым Ральфом — всего лишь рысь против льва. Но лев — давно стар, а крысенышу и когтей рыси более чем достаточно. Одного взмаха хватит…
У Роджера толком никогда не получался ни один прием. И уже не получится…
— Я не выйду отсюда живым, — Ревинтер усилием воли (ее ошметков!) справился с собственным голосом. — Почему вы прямо не говорите мне этого⁈ Я не заслуживаю даже правды?
— Вы всё-таки боитесь смерти.
Сколько льда в этой усмешке! Отец говорил, что старик Тенмар всегда ухитрялся быть и волком, и змеей, а его сын сам превратил себя в копию прямолинейного вояки Арно Ильдани. Окажись здесь Бертольд Ревинтер — взял бы свои слова обратно. За миг до смерти.
— Я боюсь умереть негодяем, — честно ответил Роджер.
Нет, он все-таки не опустит взгляд. Дрожать — поздно.
— А вы собирались что-то исправлять в этом раскладе?
Хочешь убить — убей. Зачем издеваться? Может, затем, что и в Лиаре убивали быстро — не всех?
Роджер всё-таки уставился в пол. Тот кажется в полумраке серым.
Уставился. И закусил губу, чтобы…
Понял, что делает, лишь когда кровь потекла по подбородку.
— Ладно, подполковник, не будем терять времени? — младший сын Бертольда Ревинтера глубоко вздохнул.
Он уже не увидит рассвета — как и многие там и тогда. А те, кто увидели, — пожалели.
Роджер вполне заслужил закончить свои дни здесь — в мрачном зале, среди языческих статуй. Но хоть не на камнях или в трясине!
— Подполковник, у меня к вам последняя просьба. Не могли бы вы передать моему отцу…
— Капитан Николс, вашего отца я при встрече убью сразу, не вступая с ним в разговоры. Вы готовы?
Роджер обреченно кивнул…
2
Это оказалось даже хуже, чем Роджер ожидал. Он вспомнил не только Эверрата, но и братьев — обоих. И всех, кто за всю его жизнь дрался лучше. А их было много — очень…