Ну и черствое… Наверное, следует обвинять себя в бесчувственности, но она слишком устала за этот бесконечный день. За бесконечные проклятые два с лишним года!
Да и нет ничего романтичного в любви немолодого и, скорее всего, изуродованного человека (что скрывает туманное «тяжело болен с детства»?) к юной девушке. Если там вообще была любовь… Девицу запросто могли и не спросить. Еще бы — граф сватается. А потом — смерть от родов. Бедняжка.
— Папа меня очень любил. Он погиб на том восстании… — две слезинки скатились по щекам, дрогнули уголки тонких губ.
В горле Ирии ожил комок. Заворочался, пытаясь вырваться наружу лавиной не остановимых уже рыданий. Еще миг и…
Обругав себя в лучших выражениях грубе йших солдат лиарского гарнизона, девушка ощутила приступ ярости. Уже лучше. Хоть не слезы!
Оказаться бы сейчас дома — в особняке. Врезать кулаком в стену, выпить нормального неразбавленного вина. Сбросить с лица вежливо-грустную маску сдержанного горя.
Ну сколько уже можно выслушивать всё это? В день вести о смерти Ральфа Тенмара! И сколько можно говорить о мертвых отцах — когда с гибели твоего едва минуло полгода?
И уже ничего не изменишь и не исправишь. Папа — в могиле. Сестренка — неизвестно где! Катрин — в одиночестве в Тенмаре. Среди стаи гиен.
Кого ты вообще спасла, кому толком помогла, а, Ирия? Ирэн — у которой ты украла имя и титул? Да даже ей — с помощью Джека. Всё сделал он, не ты.
Алиса, не спрашивая, наливает еще. Хочет споить и что-то выведать? Ну пусть попробует. Даже Ральфу Тенмару не удавалось.
— Я знаю, герцог хотел меня убить, — принцесса горько вздохнула, прежде чем отхлебнуть не менее горькое пойло. — Честь семьи и всё такое. Сам же меня отдал и…
— Его уже нет в живых, — мягко напомнила Ирия.
— Нет. А я всё пытаюсь оправдаться… если не перед ним, то перед вами. Он ведь с вами говорил… Наверняка — говорил.
— О таких вещах говорят с мужчинами, а не с племянницами.
— Не с такими племянницами, как я. С Карлоттой Гарвиак он порой беседовал, я знаю…
Откуда? Хотя… с каких это пор Ральф Тенмар скрывал свои привычки? Тут и шпионы не нужны.
— Но мне никогда не стать ни такой, как она, ни такой, как вы! — горько рассмеялась Алиса. И залпом осушила бокал.
Ничего себе — Ормхеймская Лилия…
— Зачем принцессе быть похожей на баронессу? — в свою очередь усмехнулась Ирия.
— Ирэн, с какого возраста вы помните людей?
Это еще зачем?
— Лет с трех или с четырех, наверное, — пожала плечами Ирия.
— Тогда вы должны помнить меня, — вдруг улыбнулась Алиса.
— Вас? Откуда?
— Когда вам было года три — ваш отец привозил вас в имение к вашему дяде. Туда же мой отец привез меня… Вы были очаровательным ребенком! Я потребовала у отца такую же куклу. О, я тогда была очень избалованной, — грустно улыбнулась принцесса. — Но он мне сказал, что играть с вами можно только там. Я, помню, всё время расчесывала и заплетала ваши волосы и представляла, что я — ваша мать. Вы действительно казались мне красивее всех моих кукол. Я еще ни у кого не видела таких ярко-зеленых глаз…
Час от часу не легче! И чего барону Вегрэ в имении не сиделось? Сидел же потом — и ничего. Хорошо еще, что Ирэн было всего три года — дети забывчивы. А если бы — тринадцать?
И еще что-то больно кольнуло… как тогда.
Лиар, трясущийся Леон, змея в голубом, ратная доска, кардинальский триумф…
Что Ирия упустила на сей раз⁈ Слова же лишнего не сказала. Или так только кажется?
Не то, не там. Где же⁈..
— Вы осуждаете меня?
— За что, принцесса?
За то, что сейчас вызовешь стражу и отдашь ей «родственницу»? Так не успеешь.
— Прошу вас, зовите меня Алисой, хорошо? Я лишь случайно стала принцессой… Разве мы не кузины?
— Хорошо, Алиса. Но за что я должна осуждать вас?
— Мне не грозила смерть… тогда. Других заложников держали в Ауэнте, помните?
…Ужин смертников и бутылка безупречного вина. Несокрушимые стены — из них можно выйти только на смерть.
И не заснешь ни на миг — потому что это твоя жизнь сейчас истекает песком сквозь пальцы. И ты боишься, что разбудят тебя шаги за дверью. Или скрип ключа в замке. Последний в твоей жизни…
Записка под румяной коркой пышущего свежестью хлеба. Тоже последнего. «Не смей уронить честь семьи на эшафоте. Иден и Леон тоже будут там. Не смей заорать, когда их увидишь. Карлотта Таррент»…
И никто никогда и никому не расскажет, о чём думал в ночь перед казнью. После первого в жизни смертного приговора.