Придвинув к столу кресло, он сел напротив и подался вперед, словно старался создать возможно более доверительную обстановку.
— Дорогая моя, теперь я не так богат, как ранее. Большая часть моих накоплений истрачена. В случае возникновения имущественного спора на оплату юристов может пойти столько, что всю собственность придется распродать. Понимаешь?
Да, она понимала. Даже после его смерти все должно быть по его. А что, было бы только справедливо отказать ему в последней, предсмертной воле… Хотя от одной мысли об этом в животе снова неприятно екнуло.
Потянувшись через стол, он перевернул страницу.
— Вот, видишь, пятьдесят тысяч новыми. Твоя доля в наличных и вложениях. Я позаботился о тебе, Юми. Я прошу от тебя лишь согласия, что я волен распорядиться куполом, как пожелаю. Он вложил в ее руку ручку. — Подпиши здесь, внизу.
Секунду она сидела неподвижно, представляя, как встанет сейчас, да скажет «нет». Лицо его побледнеет — она помнила такое. Ему уже за восемьдесят, но он, несомненно, может впасть в ярость… Она прикрыла глаза, пытаясь совладать с потоком хлынувшего в кровь адреналина. А правда; может, взять да оказать — просто так, назло? Устояв перед всеми аргументами, угрозами и упреками, что последуют за этим? У нее теперь своя жизнь, те схватки канули в прошлое и… если у нее есть хоть грамм здравого смысла, она не станет возвращать их к жизни.
Глубоко вздохнув, она сосредоточилась на лежавшем перед ней листке и поставила свою подпись.
— Еще один экземпляр. — Он придвинул к ней копию.
Она подписала и копию, и отец забрал бумаги и ручку.
— Сегодня придет делать уборку миссис Райт; она это засвидетельствует. — Он подарил Юми одну из редчайших своих улыбок. — Благодарю тебя.
Она почувствовала, что доставила ему удовольствие. А надо ли было подписывать? Нет, что теперь думать — только расстраиваться зря.
— Теперь я могу позавтракать? — спросила она, чувствуя, что совершенно опустошена.
— Конечно, конечно.
Он устранился: она больше не интересна ему, следовательно, может делать, что пожелает.
— Но ты… когда ты говорил о завещании, то говорил так, точно собираешься умереть уже завтра.
Сложив бумаги в несгораемый сейф в бетонной опоре северной стороны, он захлопнул дверцу.
— Не завтра, — ответил он, набирая шифр, но очень скоро.
Внезапно ей захотелось плакать. Она убежала в кухню, проклиная свои эмоции, никогда не поддававшиеся контролю при отце. Вынув из холодильника пару яиц, она разбила их в чашку, пролив немного белка на стол.
— Не понимаю, сказала она, взбивая яйца найденной вилкой. — Ведь могут существовать новые методики лечения рака, о которых ты даже не слышал. Почему ты сдаешься и признаешь, что тебе конец?
Он подошел и стал в дверях.
— Кажется, эта тема расстраивает тебя.
— Конечно, расстраивает! — Юми включила электроплитку, нашла сковороду и вылила на нее яйца. — Ты запланировал свою смерть, как… Новую стадию исследований или что–нибудь еще в этом роде! Ну, как ты можешь?!
Он слабо улыбнулся.
— Видишь ли, я не думаю, что это — окончательно. У меня есть контракт с «Крайоник Лайф Системс», я регулярно общаюсь с моими друзьями оттуда. За последние два десятилетия технология существенно продвинулась вперед, и мне шепнули по секрету, что меня можно заморозить с минимальными повреждениями тканей. Лет через пять — или около того нанотехнология, я уверен, продвинется достаточно, чтобы оживить меня и вылечить.
Интересно, он поэтому пожелал организовать в куполе образовательный трест? И снова, когда «вернется», сможет вступить во владение? Она яростно встряхнула сковороду.
— Помню. Ты говорил об этой чепухе — заморозиться и убежать от смерти. Мне следовало бы понять, что ты действительно веришь в это.
— Да, — согласился он. — Следовало бы.
Юми приказала себе сохранять спокойствие. Она смотрела в окно, на деревья, однако сосредоточиться на них не могла. Тогда она повернулась к отцу.
— И что же? Ты хочешь, чтобы твои друзья–крионики заморозили тебя живьем?!
— Юми, ты же понимаешь, они не имеют права. — Он помолчал. — Яичница пригорает.
— Спасибо. — Она раздраженно вырубила плиту и спихнула сковороду с конфорки.
— В понедельник, — продолжал отец, — я лягу в больницу. Там — откажусь принимать пищу и питье. И, таким образом, умру от обезвоживания дня через три. Процедура пренеприятнейшая, но мне дадут морфий. Едва исчезнут признаки жизни, ребята–крионики возьмут дело в свои руки.