— Счас, подожди, — крикнул Герасим. Он открыл дверь на кухню, нащупал рукой выключатель и выключил на повети свет. — Теперь смывайся!
Шамбарова не надо было упрашивать. Вылетел на кухню, как оглашенный, захлопнул за собой дверь.
— Во дает зверюга! Во дает! Два раза клюнул. Чуть глаза не выстегнул! — Он был бледен, глаза сверкали.
Герасим прижал к животу руки, перегнулся через них и хохотал, что есть моченьки.
— А как… как получилось-то? — спрашивал он сквозь смех.
— Как да как! — разъяснял с растопыренными глазами Шамбаров. — Когда вперед шел, вижу разлегся у прохода. Отойди, говорю, мешаешь, мол, и ногой его маленько отодвинул. А он кэ-ак набросится, змей, — Виктор растопырил пальцы, сделав из них хищные когти, чтобы нагляднее продемонстрировать, какой опасности он подвергался, — два раза клюнул!
— А куда, ку-куда он тебя? — Балясников форменным образом зашелся в хохоте. Вот-вот упадет на пол и закатается.
— Один раз в живот, подпрыгнул — и в живот, представляешь? А еще куда — не скажу, неудобно. Но больно, змей, знат куда клевать.
Герасим в безудержном хохоте, весь содрогаясь, еле доплелся до стула, плюхнулся.
— А, а сапог-от, Витя, когда успел сдернуть?
— Когда приспичит, Гер, не только сапог сдернешь, а и чего другое…
Кое-как просмеявшись, Балясников стал провожать приятеля. Не удержался от подначки.
— Ты, Витя, в туалет-то сходил бы все же.
Шамбаров вздрогнул и сказал со всей серьезностью:
— Не-е, я лучше в другом месте.
6
Ожил! Все же лебедь ожил!
Утром Герасим обнаружил, что миска с едой пуста, а сам лебедь степенно бродит по повети, ковыряет клювом старое сено. Балясникова он встретил с достоинством, высоко поднял голову, насторожился, будто приготовился к встрече с неприятелем, и скрипуче сказал: «анг!». Герасим вспомнил, как он обошелся с Шамбаровым, и примирительно кивнул.
— Ты, это, не шали опять… Я поесть сейчас принесу…
Почти крадучись пробрался к миске, сгреб ее и задком, задком убрался с повети. Ссориться с лебедем никак не хотелось, потому что на душе был праздник.
Герасим сидел на крыльце и вдыхал в себя осень.
Стояло безветрие. Лишь время от времени налаживался поддувать и легонько шуршал в ветках рябины, росшей над крыльцом, южный ветер. Он отдавал прелью и гарью, потому что дул с полей, на которых совсем недавно сожгли стерню. Море отдыхало от постоянных ветров и лоснилось, умасленное, умиротворенное, слабо урчало в прибрежной гальке.
Над деревней висела тишина.
Благодать, что ты скажешь!
Герасим страсть как любил такие дни. Сколько бы ни было работы, он всегда выходил в эту пору из дому, и грудь его наполняла благостная тоска, и не хотелось верить, что скоро все переменится, что будут опять дожди, грязь…
В такие минуты ему хотелось, чтобы кто-то посидел с ним рядом, поглядел на все это… красиво же, черт. Позвал как-то Зинку, та послала его, как обычно, сказала, что только и дела ей, как до его закидонов.
Послушай, а что же жилец-то! Он тут рассиживает, посматривает да покуривает, а тот, бедняга, там в темноте, на повети. От ты ж боже мой!
Несправедливость!
Так, а не удерет он, если выпустить на волю?
Удрать не удерет, но попытку сделает, это уж точно. С характером стервец!..
А мы сделаем так…
С повети был выход на задворки, на огород. Герасим сообразил: это же форменный прогулочный полигон для лебедя, парк, да и только. Там корешки, остатки ботвы, зелени… Балясников обошел забор, придирчиво его оглядел, нет ли где дыры, в которую лебедь может пролезть. Нашел такие дыры в трех местах. Зашел в сарай, отобрал там в углу три подходящих штакетины, перегородил ими дыры. Чем не выгон получился?
Все, теперь можно!
Герасим выбрал среди удилищ, пучком стоящих в наружном углу между крыльцом и стеной, самое старое и хилое, обломал с узкого конца хлыст. Получилась длинная вица — надежная штуковина для выгона сноровистого жильца. Пошел на поветь. Лебедь дремал, закинув голову на спину. При виде его встрепенулся, приподнялся на лапах, резко сказал: «ган» — и зашипел.
— Ты эт, не бойсь, — миролюбиво улыбнулся Балясников и поддернул вверх подбородок. — Пойдем гульнем малость, а.
Кое-как держа вицу на изготовку, он обошел вояку-жильца, добрался до двери, которая вела на взвоз. С него спуск прямо в огород. Поминутно оглядываясь на ощетинившегося лебедя, вытащил из скоб слегу-подпору, толконул дверь. С улицы на поветь хлынул розово-голубой поток прозрачного осеннего дня. Лебедь выпрямился во весь рост, вытянул шею… замер…