В следующие месяцы мсье Моро полностью забросил изучение муравьев, так как не мог думать ни о чем, кроме своей картины. С утра до вечера он просиживал на скамейке в коричневых нейлоновых брюках и голубой бейсболке, мечтая еще хоть одним глазком взглянуть на губы, над которыми когда-то корпел не один месяц — столь велико было нежелание художника оставлять изгибы, напоминавшие ему об ивовых листьях. Он представлял, как Гийом Ладусет под покровом ночи прокрадывается в сарайчик и обнаруживает тайник с портретом, — мсье Моро так и не смог понять, как преступному парикмахеру удалось проделать сей невероятный трюк. В воображении старику виделось, как Гийом снимает портрет со стены, кладет в большой холщовый мешок и ускользает через дыру в заборе. Но самым ужасным во всем этом была дерзость вора, наглость, с которой тот выставил портрет у себя в гостиной. Однако потребовать картину обратно старик не мог: он был уверен, что парикмахер узнал натурщицу и непременно раскроет его секрет.
В конце концов, не в состоянии больше выносить эти муки, мсье Моро, разбуженный как-то внезапным ливнем, бросился к дому Гийома Ладусета и заколотил в дверь. Пренебрегая предложенным стулом и кухонным полотенцем, он прошел прямо в гостиную — вода струйками стекала на пол с его волос — и бухнулся в кресло напротив камина. Старик принял бокал «пино» из рук парикмахера, но так и не притронулся к напитку, поскольку тут же забыл о нем. Какое-то время Гийом Ладусет пытался поддерживать разговор с человеком, от которого несло промокшим козлом, но скоро, разочарованный рассеянностью собеседника, проследил за взглядом мсье Моро и спросил:
— Этот портрет вам нравится?
— Больше, чем ты можешь себе представить, — ответил старик, ошеломленный таким бесстыдством.
Гийом Ладусет тотчас встал, снял портрет со стены и протянул мсье Моро со словами:
— Тогда он ваш.
Из дома парикмахера мсье Моро вышел с полиэтиленовым пакетом под мышкой, довольный, что вор наконец-то снял грех с души, а счастливый Гийом Ладусет закрыл дверь с тем чувством радости, которое известно только дающим.
Глава 7
Единственным человеком в Амур-сюр-Белль, кто порадовался тому, что голуби вдруг разучились летать, была Эмилия Фрэсс. Некоторые из обитателей, взбешенные постоянным спотыканием о птиц, возникавших под ногами неизвестно откуда и мелко семенивших подобно пернатым крысам, пристрастились награждать их яростными пинками. Новая же хозяйка замка смогла наконец-то выспаться — впервые за всю неделю — и не подскакивала в пять утра, разбуженная сухим стуком клювов по древним окнам шато. Этот стук в XV веке довел одного из тогдашних владельцев до полного отчаяния, и бедняга рухнул вниз головой с бастионов замка. Ярость его, правда, лишь усилилась, поскольку он обнаружил себя не только неопровержимо живым, но еще и в зловонной воде крепостного рва, без какой-либо надежды проникнуть назад в крепость, на неприступность которой несчастный угрохал всю свою жизнь.
Несмотря на узость кровати — времен Ренессанса, с пологом, на четырех столбиках, — Эмилия спала на самом ее краешке справа: поза, на которую она добровольно обрекала себя на протяжении всего своего замужества. В первую брачную ночь она выбрала сторону поближе к двери, дабы иметь возможность поспешно ретироваться из спальни, если сбудутся худшие из ее опасений. Однако боли, которой так страшилась Эмилия, не последовало. Муж просто поцеловал ее в лоб и заснул, оставив молодую супругу недоуменно моргать в темноте. Прошло целых три месяца, прежде чем Эмилия лишилась девственности после ряда бесплодных попыток, лишь усиливавших ее смущение. Через год, так и не забеременев, она попробовала повысить частоту их физической близости, ни разу даже не намекнув на неуспехи мужа. Поначалу Серж Помпиньяк приветствовал эти усилия. Однако проблема не исчезала, и потуги Эмилии стали все чаще встречать отпор: муж просто разворачивался к ней спиной, все глубже увязая в трясине самоуничижительной неудовлетворенности. И чем дольше проблема оставалась невысказанной, тем реже супруги находили общие темы для разговора, так что в конце концов их брак затрещал по швам. Одиночество Эмилии стало совсем полным, когда она почувствовала, что не может более разговаривать и с прислугой — опасаясь, что та начнет интересоваться, почему это так истончилась вся мебель в доме…