Лизетт Робер гостеприимно распахнула дверь и чуть отступила, давая свахе возможность протиснуться со своим букетом артишоков, чьи норовистые заостренные кончики всерьез угрожали сбить с толку его педантично-правильные усы. Теперь, когда Гийом сам имел дело с томящимися любовью, повитуха была рада видеть его даже больше обычного и проводила гостя на кухню, надеясь пополнить свою коллекцию местных сплетен очередным экспонатом. Она тотчас предложила свахе привычный бокал «перно». Гийом Ладусет, все эти годы мужественно сносивший оскорбления ширпотребной микстуры, сварганенной в соседнем департаменте Шарент, понимал, что теперь уже слишком поздно признаваться в своем отвращении к этому пойлу, и принял бокал с улыбкой, скрывавшей, как он надеялся, его тайный ужас. Оба согласились, что сегодня чересчур жарко, чтобы сидеть снаружи, так что сваха сложил артишоки на стол, выдвинул деревянный стул и сел. Постукав задниками по полу, чтобы кожаные сандалии отлипли от взмокших подошв, он сбросил их вовсе и с наслаждением отдался прохладе кафельных плит.
— Тебе, кстати, повезло, что ты застал меня, — заметила Лизетт Робер, присаживаясь напротив с бокалом красного. — Я только-только вернулась.
— Откуда?
Гийом прищурился, пытаясь прочесть ярлык на обратной стороне баночки с фиолетовой горчицей, сделанной из виноградного сусла.
— Я навещала Эмилию Фрэсс в замке.
Услышав знакомое имя, Гийом был настолько ошеломлен, что моментально забыл о беспокойстве по поводу своего зрения. После возвращения Эмилии он видел ее всего однажды, хотя часто прогуливался по деревне, лелея надежду увидеть ее хоть одним глазком, а если кто-нибудь проходил мимо окна «Грез сердца», тут же вскидывался. В тот единственный раз она не спеша шла по Рю-дю-Шато — той, что действительно вела к замку, — с корзиной продуктов, в причудливом платье из изумрудной тафты, будто обрезанном по колено. Провожая Эмилию взглядом, Гийом заметил, как что-то сверкнуло в ее заколотых серебристых волосах. С тех пор этот образ не давал Гийому покоя — скреб его сердце, как кошка лапой, обматывался вокруг ног, мешая ходить, даже по ночам беспокойно ворочался рядом и утихомиривался лишь под утро, чтобы уже через минуту тычком вытолкнуть Гийома из сна.
— По-моему, она выглядит замечательно, — продолжала Лизетт Робер. — Не знаю, почему все только и говорят что о ее седине. Видел бы ты, что она сделала с замком! Помнишь, какая там вечно была грязища? Сейчас там и пылинки не сыщешь. Пахнет, правда, все так же, пометом летучих мышей, но она говорит, что ей нравится.
Лизетт Робер встала из-за стола и вынула из буфета баночку паштета из зайчатины.
— Смотри! Она даже продает там всякие банки-склянки с тем, что готовит сама. Хотя с меня она денег не взяла.
Сваха без слов принял баночку и взглянул на рукописную этикетку. Он сразу узнал этот почерк, даром что откопал ее письмо только накануне. Найти тайник оказалось совсем не трудно: несколько футов вглубь, прямо под морозником, луковицу которого его мать как-то скормила сыну в качестве общеизвестного средства от глистов — случай, навечно оставшийся в памяти всех членов семьи Ладусет благодаря почти фатальным последствиям. Лопата звякнула о металл, Гийом нагнулся и вытащил из земли до боли знакомую красную жестянку. Он отнес сокровище на кухню и, разложив на столе старый выпуск «Зюйд-Вест», принялся счищать землю влажным полотенцем. Вскоре он уже мог прочесть знакомые слова: «Доктор Л. Гюйо, фармацевт первого класса. Пастилки от кашля. Состав: деготь, терпен, ментол-бензол». Поначалу жестянка не поддавалась, но затем все-таки открылась, явив миру еще одну крышку — с портретом великого врачевателя собственной персоной — роскошные, густые усы и затейливая надпись: «Специалист по грудным болезням». А уже там, под ней, сложенное вчетверо, лежало письмо Эмилии Фрэсс — точь-в-точь как в тот день, двадцать девять лет назад, когда он спрятал его.
Собравшись с духом, Гийом вынул письмо из жестянки. Он осторожно развернул его, перечитал и, дойдя до финальной строчки — «Надеюсь вскоре получить от тебя весточку», — почувствовал знакомую боль раскаяния.