«Ну, не дура ли… — корила она себя. — Вырядилась как идиотка, а ради чего».
Весь день ее томило смутное беспокойство. И даже сейчас, когда она шла лугами, когда ждать было нечего, щемящее чувство настигающей перемены в судьбе не оставляло ее. Ей чудились сзади шаги, Татьяна невольно оглядывалась. Но луга были по-осеннему безлюдны, тихи. И только выцветшие за лето пепельно-серые скворцы носились шумными стаями, то опускаясь на выбритые косцами прогалы, то взмывая суматошными косяками к небу, где верховой ветер опрокидывал их и прижимал снова к земле. Скворцы готовились к дальнему перелету.
«Ну, не дура ли, — повторила она укор в свой адрес. — Просидела весь день как на иголках, да и теперь оглядываюсь. Ох, дура».
Татьяна ускорила шаг и неожиданно для себя подумала, что оставшиеся в гостинице Юрий Иванович и Бойправ сейчас, наверное, говорят о ней. Лицо у нее полыхало жаром: «Ой, Бойправ ведь такой приметливый, от его взгляда не ускользнет ничего».
Бойправ сразу, конечно, обратил внимание, что Татьяна как на свидание пришла: и платье-то на ней новое, в обтяжечку сшито, и туфли модные, на толстом, высоком каблуке.
У Татьяны от испуга, что Бойправ разгадал ее, сжалось сердце, и она вообразила, как он тычет Юрия Ивановича в бок: «Ну, чего растерялся? Девка-то, видишь, навстречу тебе рванулась».
Татьяна не могла представить, что отвечал ему Юрий Иванович, но голос Бойправа слышала как наяву: «Да ты чего мнешься? Беги догоняй! Она же ради тебя полфлакончика духов на себя выплеснула. Вон в гостинице-то после нее и то как в женской парикмахерской пахнет».
Вчера командированный, покупая газеты, задержался у киоска дольше обычного, облокотился о столик и задумчиво протянул:
— Хорошо здесь у вас…
— А чего хорошего-то? — поинтересовалась Татьяна.
Он смутился. Видно, говорил эти слова для себя, а не для нее. И напрасно Татьяна подумала, что он пытается завязать знакомство. Просто задумался человек…
— Чего хорошего? — переспросил он. — Да как-то уж очень размеренно жизнь идет… Будто и забот у людей нет никаких, никто никуда не торопится…
— Как это не торопится? — не поверила Татьяна. — Тут с зарей встают и с зарей ложатся — и не успевают всех дел переделать.
Командированный задумался.
— Да, конечно… Я знаю, — согласился он, а сам тут же и возразил: — Но как-то размеренно все идет. Люди знают, что делают… Так бы и переехал к вам.
— Милости просим, — засмеялась Татьяна.
Он печально покачал головой, свернул газеты в рулончик и торопливо попрощался.
Татьяна весь вечер и весь сегодняшний день продумала над его словами и поняла только одно, что чего-то командированному не нравится дома. А чего? Неужели и в самом деле здесь лучше? Вот уж Татьяна этого никогда б не сказала. Да она б с закрытыми глазами куда хочешь уехала, только бы не оставаться в этой дыре.
Тропка изгибом спустилась к лаве — двум широким протесанным горбылям, переброшенным через реку. Внизу под лавой вода отглаживала камешник, бурлила у зазеленившихся валунов. Татьяна, опершись о перила, вгляделась в дно. Казалось, оно было рядом и реку можно перейти бродом, не замочив коленей, но Татьяна знала, что светлая вода скрадывает глубину. На быстрине боролась с течением серебристая стая мальков. Татьяна махнула рукой, и стая, рассыпавшись, отступила вниз к омуту. На его тихой глади иногда всплескивала крупная рыба, и круги после нее долго не утихали, плавно разрастаясь и бесшумно истаивая в прибрежной осоке.
— Тань! — услышала Татьяна голос с обрыва. Вверху стоял Петька-печатник. — Ты не купаться надумала?.. Смотри, вода очень холодная.
— Нет, — засмеялась она. — Рыбу ловлю… Тебе Тамарка разве не сказывала, что я здесь каждый вечер рыбачу?
— Ты Тамаркой-то меня зря попрекаешь, — уловил иронию Петька. — У нее Толя Чигарев есть.
— Наверно, на свиданье к Толе ее и возил? — съязвила Таня.
— А мне что, если и на свидание дак…
Татьяна поднялась по ступенькам, вделанным в берег, на обрыв. Петькин мотоцикл лежал на боку. Над баком, струясь, испарялся бензин, просочившийся из-под крышки.
— Садись, довезу. — Петька поставил мотоцикл.
— Я пешком дойду, — сказала Татьяна и пошла по тропке вдоль огородов.
Петька завел мотоцикл и на малых оборотах догнал Татьяну:
— Садись!
— Боюсь, Тамарка увидит.
Петька оперся ногами о землю, чтобы не опрокинулся мотоцикл, и все еще ждал Татьяну.
Лицо у него было веснушчатое, румяное, и даже когда Петька смущался, не заметишь, что он краснеет.