— Знаешь, пошёл он к чёрту. — голос его тронула какая-то понимающая усталость, но следом он улыбнулся, позволяя лицу исказиться парой возрастных морщин.
— Да, мне кажется, что так даже будет лучше... — теперь поддаться доброму порыву захотелось и мне, — А вообще, хрен с его Аспеном...
— А вот Николасу руку бы пожал. — швырнув остаток недокуренной сигареты, Рэй медленно обнял меня на прощание и похлопал по спине, как младшую сестру, — Давай, поваляйся в ванне, налей масла розы или чего-то такого, включи музыку... Ну, не мне тебя учить.
— Спасибо! — приобняв его в ответ, я глухо выдохнула в пропахшую табаком и горьким одеколоном рубашку, — И за то, что поболтал со мной.
— Всегда рад.
Махнув ему рукой, я направилась к лифтам, стараясь избавиться взмахом ладоней от приятной, почти умиротворительной дрожи, но телефон в кармане снова разразился вибрацией.
— Алло? — взяв трубку совершенно рефлекторно, я была совсем не готова к подобному диалогу.
Это был не Джонатан.
13. Себя нужно любить.
— Оливия...
Голос мужской, но сначала я не поняла, кому он принадлежит: на фоне достаточно шумно, много сигналов автомобилей — впечатление сложилось такое, словно звонивший находился на магистрали в огромной пробке.
— Да? — спросила я, остановившись в кабине лифта и нажимая на кнопку нужного этажа.
— Просто хотел убедиться, что всё в норме, — повторил голос, и только тогда я осознала, что разговариваю с Николасом, — Иногда приложение может не работать, а мне не пришёл ответ. Мы с вашим супругом договаривались, что когда поездки отменяются, то я уточняю причину отказа. Пока он со мной не связывался, и я решил спросить заранее.
— Всё совершенно в порядке, — голос прозвучал по нарастающей, словно я распевалась перед началом репетиции в церковном хоре, но стоило выйти на этаже, как пришлось говорить тише из-за громкого эхо вокруг, — Спасибо, что поинтересовались. Джонатан со мной тоже не связывался.
Впервые на лестничной клетке я осталась более, чем на пару десятков секунд, и всё из-за того, что сказала то, чего не должна была.
Джонатан не связывался? К чему Николасу вообще об этом знать? Что он может подумать о нашем и без того жалком порой браке?
Я куснула себя за язык, но следом мужчина заговорил, заставив меня неловко дрогнуть у самой двери, пока проворачивала ключ в замке и прислушивалась к гудящему целой симфонией звуков звонку.
— Отлично. Пожалуйста, пишите, если что-то вдруг не так, потому что компания следит за каждой отменой. Не то, чтобы нам, водителям, за это достается — просто так всегда проще. Хорошего вам вечера, мэм.
То, как он произносит это стандартизированное, избитое и классическое «мэм», доводит меня до какого-то низменного чувства стыдливости, будто к этому статусу непременно должно идти что-то вроде «Не хотите ли горячего чаю?» или...
В этом духе.
— Спасибо. — только и ответила я, оказываясь в коридоре. Каждое движение давалось мне с каким-то превеликим трудом, особенно диалоги. Начинаю терять хватку.
— До встречи.
— И вам хорошего вечера! — я почти вытащила из себя пожелание, но было поздно — вызов был оборван и одарил меня гулкими краткими гудками.
Так или иначе, пока я переодевалась и сидела на краю нашей с Джоном огромной ванны, стоящей посреди обширной уборной, со всех сторон украшенной чёрным в белую паутинку мрамором, думать приходилось лишь о том, как именно меня угораздило сказануть что-то про мужа.
Слова как-то сами вылетели, выплюнулись. Может, я начинаю медленно дуреть, раз уж позволила себе за последнюю неделю обсудить свои проблемы и с Амандой, и с Рэем?
Пусть оправдание и звучит отчасти... самозабвенно, но я правда устала. И усталость эта подобно тяжёлому, пропитанному водой одеялу, лежала на плечах. Как замёрзшая простынь на протянутых через двор сушильных верёвках, оставленная на ночь — она хрустела, едва проминаясь под моими попытками вернуть себе былую позитивную ноту.
В голове мелькали, без устали, слова Лафферти: Давай, поваляйся в ванне, налей масла розы или чего-то такого, включи музыку...
Идея была и в правду хорошей: мне не помешает побыть наедине с собой, в полной тишине и спокойствии, отдаваясь только собственным, не заполненным работой мыслям.
Единственное, что получалось у меня лучше всего в плане работы — это моментально отрезать жизнь «на ней» и «вне её». Потому что иначе жить невозможно: чем больше работы в те моменты, где её быть совершенно не должно, тем сильнее страдает мозг от эмоциональных и психологических перегрузок.
Вода медленно струилась из широкого крана, наполняя ванну и сверкая в отражении желтоватых, тёплых ламп над моей головой: позолота зеркала напротив отбрасывала небрежную, почти карикатурную тень, сходясь в какой-то крест на стене напротив. Мне хотелось бы перестать бездумно пялиться на собственное бледноватое, но всё ещё накрашенное лицо, и не видеть на нём озадаченности.