Прохладный ветер трепал волосы и звенел серьгами; я достала телефон и смотрела на размытую перед глазами надпись «В пути». Николас принял поездку, и время уже приближалось к половине двенадцатого.
Донован рядом со мной ожидал машину, продолжая пить из вынесенного из бизнес-центра стакана и скучающе провожая взглядом проезжающие мимо машины.
— Если что, — выдохнул он полупьяно, — Я всегда на связи. Чиню всю фигню, любую. Кроме крупногабаритной.
— Спасибо. — я улыбнулась, но ощутила, что наконец-то, сквозь столько минут ожидания, меня начинает трясти от холода, — Я спрошу у Рэя твои контакты.
Рич кивнул, показывая рукой с зажатым в пальцах стаканом в сторону въезда с улицы:
— Это не твой Николас?
Господи, снова его называют моим. По рукам бежит мелочная ледяная дрожь, но я действительно узнаю в подъезжающем внедорожнике тот самый Ford. Рефлекторно приобняв Донована за спину, я чувствую, как он аккуратно поглаживает меня в ответ.
— Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. — дважды говорит он, тихо и спокойно, будто укладывает меня спать, и его тепло как-то неправильно на меня действует.
Я шмыгаю носом, отрываясь от него и уходя в сторону припаркованной машины Николаса.
— Пока, Рич! — голос дрожит от накатывающих слёз, но я стараюсь пошире улыбнуться.
— До встречи! — он кривит улыбку в ответ, — Давай, не пропадай!
Когда я подхожу к машине, то почему-то долго не могу сесть; руки не слушаются, а губы всё ещё подрагивают от накатывающей истерики. Стоило мне покинуть зал, где проходил корпоратив, оставив Джонатана позади, как меня начало сводить на сильные эмоции.
Я даже не заметила, как водитель медленно покинул салон. Он обошёл машину спереди, следом учтиво, так же неспешно меня осматривая. С умиротворенного обычно выражения лица Николаса сползла дежурная маска.
— Что-то случилось? — спросил он негромко, но из-за пустоты парковки его голос разнёсся по ближайшим рядам, возвращаясь ко мне в уши явным эхом.
Больше всего в жизни я хотела бы сейчас закупорить все свои чувства в мелкую склянку и швырнуть её в урну по соседству с кофейным автоматом, лишь бы не разрыдаться перед Николасом. Лишь бы не чувствовать себя истеричной, бесхребетной особой с изменяющим мужем.
— Оливия... — теперь голос водителя снизился до тёплого шёпота. Такого тёплого, что мне стало физически плохо; горький всхлип сорвался с губ, а рука тронула глаза, из которых полились вполне ожидаемые слёзы.
— Всё в порядке... — проскулила я, но всё, начиная с груди и заканчивая руками, затрясло, будто я собиралась вот-вот упасть, — Я усп-п-покоюсь...
Но это не было правдой. Зная себя от и до, я понимала, что успокоиться не смогу — по крайней мере в ближайшее время. Из-за замутненных слезами и тушью глаз, я не видела выражения лица Николаса, но слышала его сорванный, резкий выдох.
Мне хотелось убежать, чтобы только он не видел этого нервного неминуемого срыва, который накрывает неизбежной волной из слёз, боли в груди и простого человеческого гнева.
— Тихо, тихо... — неожиданно горячие ладони касаются моей спины и тянут, следом прижимая к груди, — Расскажи, в чём дело...
Сейчас я будто говорила не с привычным Николасом, а его... Какой-то более родной копией, и человек этот был знаком мне давно. Какой-то дальний родственник, с которым редко видишься, но можешь довериться.
И мне некому было вылить всё, что рвалось наружу вместе со слезами, горечью и всхлипами, такими жалкими, что мне хотелось задержать дыхание. Они сотрясали округу, заставляя цепкие пальцы Николаса сжимать меня ещё крепче.
— Расскажи мне... — снова повторил мужчина, кладя подбородок на мою голову и мягко, без лишних движений обнимая, — Или хочешь, просто поедем. Я помолчу, а ты поплачешь.
— Поехали... — сказала я, но противоречила собственным действиям.
Мои руки обняли его в ответ и я ткнулась сильнее в ворот футболки поло, в которой был водитель. Она пахла апельсиновой цедрой. Это не ароматизатор в тот раз так вскружил мне голову...
Но Николас не спешил отпускать. Он надежно прижимал к себе, часто дышал, и пытался медленными движениями ладони по моей спине успокаивать. Трепетно, едва касаясь кожи. Так, как делают люди, знающие о чужой боли намного больше, чем требовалось бы.
— Оливия... — позвал он всё так же спокойно, но на этот раз убирая руки от моей спины, — Если это что-то личное, то я не буду лезть. Но если я могу помочь...
— К сожалению, — выдохнув, я набрала в грудь побольше воздуха и скривилась от вновь накатывающего потока слёз, — Не можешь.