«Ну зачем я здесь вспомнила про эту Шарафееву?», — с раздражением подумала Галя. Призрак школьной подруги так и не оставлял ее, он уже давно приобрел самостоятельные черты, отдельные от его реальной хозяйки. Это был фантом всего самого желанного и самого недоступного для Галины. Казалось бы, пора было уже давно успокоиться, тем более, что Лена давно перестала отвечать идеалам благополучия по меркам бизнеследи провинциального пошиба, но нет. Галина почти привычно завидовала ей. На данном отрезке своей жизни завидовала истинной свободе Лены от всего, даже от материальных благ.
Она глянула на мужа, тот сидел, как нашкодивший школьник, слишком прямо, слишком напряженно.
К красному зонтику с мороженым подошли покупатели, солнечная продавщица потянулась вниз к холодильнику, даже издалека было видно ее декольте. Лючия злила Галину, она была словно родня Лене, как будто их обучали в одном пансионе для самых свободных женщин мира.
— Она тебе нравится?
— А? Кто? — Борис надел солнечные очки. — Ну и жара здесь. Пошли внутрь, там хоть кондиционеры работают.
— Кто-кто, вон та торговка.
Борис, наконец, повернул свою затекшую шею в сторону Лючии.
— Простовата. Пошли внутрь, а?
Вчера он в пьяном угаре распинался перед мороженщицей, какая у него Галя, самая лучшая и самая любимая. Сегодня он дико боялся, что Лючия-Галина выкинет из женской ревности какой-нибудь фортель и разрушит его годами возводимое личное счастье и спокойствие. Сегодня и следа не осталось от вчерашнего желания куролесить.
Галина сжалилась над мужем, и они зашли внутрь кафе. Там, от переизбытка чувств, он даже поцеловал жене руку, что в Италии выглядело само собой разумеющимся, а в России бы его посчитали за придурка.
Елена
1.
В последнее время Лена путешествовала мало, на выездные психологические сессии Гриша ездил без нее. Она очень уставала со своей маленькой дочкой. В 49 лет возиться с пятилетним ребенком, который многое повидал, потому что с младенчества воспитывался по детдомам, — сложное занятие. Уже год как у них с Гришей была настоящая семья.
Аня часто болела, их предупреждали, что на адаптацию уйдет гораздо больше года. Она была черненькая и глазастенькая. Все называли малышку «цыганка» и не только из-за внешности. Девчонка в свои пять лет была пластичная, как ртуть, голосистая, как птичка. У нее под матрасом находили то деньги, то конфеты, которые она выуживала из карманов наивных интеллигентных гостей Лены с Гришей. Эти распахнутые глазки могли хоть кого убедить в том, что ангел не умеет воровать. Но, увы, детдомовские привычки и недоверие к миру просто так не испаряются. Новым родителям Ани приходилось подключать все свое профессиональное мастерство, чтобы затащить девочку в нормальную жизнь.
Они отдали Анюту в детский сад, но очень скоро поняли, что зря. В коллективе девочка словно возвращалась в свое трудное младенчество: начинала драться, отбирать еду и игрушки. Воспитатели сумрачно качали головами и прямо советовали заняться психологам своим ребенком самим.
Так что весь этот год Лена была намертво привязана к приемной дочке.
Однажды, уже лежа в постели, та вдруг выдала ей:
— Мама, а у меня была еще до тебя другая мама.
Лена не смутилась:
— Как ее звали?
— Я не помню.
— Может, тебе приснилось?
Аня с хитрецой посмотрела на Лену. Она лежала рядом на детской кровати поверх одеяла, пришлось неудобно поджать ноги, чтобы поместиться.
— Ты все равно лучше. У тебя волосы красивые. А та все время ходила в платке.
— Ты лисичка-подлиза, — улыбнулась женщина.
— Нет, мам, правда. Она веселая, и еще у нее кольца золотые красивые на пальцах были.
Мама ничего не ответила. Она знала, что девочка действительно родилась вне брака у очень молоденькой цыганки, почти подростка. К сожалению, в медкарте Анюты Лена увидела отметку, что мать ребенка — вич-положительная. Прошло много времени, пока врачи убедились, что вирус не передался ребенку.
— Хочешь, я тебе одну вещь покажу? — Анюта завозилась, как маленькая мышка, под одеялом, а потом вынырнула из-под него со взлохмаченными волосами. — Смотри!
На смуглой и тонкой ладошке лежало золотое колечко — Ленино колечко, подаренное Гришей.
— Это тебе, дарю, — радостно сообщила Аня.
— Но оно же и так мое.
— Ты его оставила на раковине, значит, ничье. А теперь я тебе его дарю.
Лена глубоко вздохнула.
— А ты видела, что я его ношу?
— Видела, но ты же его сняла, — малышка очаровательно надула губки.