- Беладонна с наперстянкой, - разозлилась я. Видимо наши давние разговоры на него никак не повлияли: всё так же продолжает задирать. Может, я была права, и он действительно в меня влюблён, но почему-то не хочет в этом признаваться?
Я вздохнула поглубже и почти спокойно спросила:
- А у вас откуда такие дикие представления? Колдовская лошадь лягнула или перечитали Шпенглера с Инститорисом?
Заинтересованность в его глазах при этих моих словах перестала быть деланной.
- А вы их читали?
- Довелось, - ответила я, забавляясь его смятением.
- И… как вам? – Похоже, он был смущён. Вот новость!
- Обычные шизофренические бредни неудовлетворённых мужиков, которых девушки в юности отвергали. Из комплексов, невежества, незнания, желания применить свою хоть мелкую, но власть, да ещё суеверия их времени и породили подобное пособие для психиатров.
- Вот как?
- Конечно. После подобной книжонки, которую такие же ничтожества посчитали чуть не очередным божьим словом, как-то очень не хочется любить мужчин. А как вспомнишь, что инквизиция – мужская организация, которая уничтожала, в основном, женщин, так и вовсе пожелаешь не родиться ни одному мужчине. Ведь убитых женщин было восемьдесят-девяносто процентов от всех обвинённых ведьм и колдунов.
Я помолчала.
- Но вы не женщина. Вам этого никогда не понять.
- Завела свою песню, - услышала я недовольный голос.
Слегка обернувшись, я увидела Гарика, стоявшего у шкафа и непринуждённо опиравшегося о стол. Появился-таки… Все декорации представляли собой кабинет полиции, где Морозову в городке выделили место с напарником из туземцев. По сюжету этот напарник смотрел в рот столичной шишке. А в жизни он Морозова терпеть не мог. Наверно, единственный, если не считать меня, кто считал его выскочкой и надменным козлом. Хотя Толян сам виноват: нечего было втюхивать ему свой «жигуль», который он продаёт уже третий год. Во-первых, он на фиг Морозову не нужен. А во-вторых, он и не искал машину. Но Толян разобиделся смертельно. Особенно, когда Морозов отказался проставиться как новичок в команде. И всё равно, я была довольна: хоть один не ослеп от обаяния этого прохвоста.
А Гарик стоял и смотрел на меня, как ни в чём не бывало.
- Тебе не надоело петь одно и то же? – злобно спросил он. Я глубоко вздохнула, чтобы успокоиться.
«Со времени нарождения цивилизации мужчины считали женщин вторым сортом, ничтожествами, телом без души, считали, что женщина – средоточие зла и пороков, что не способна к обучению, правлению, пониманию философии, к изобретениям, что для входа в рай женщине надо «стать мужчиной», да много чего! И это на протяжении веков! А я же говорю о мужчинах правду чуть больше месяца. А ты мне уже рот затыкаешь! Терпи. И учись понимать, что мужчина не пуп земли».
Видя, что я молчу, Морозов махнул рукой:
- Женская отговорка.
Но я не поддалась на провокацию, лишь крепче сжав зубы.
- Салический закон, - процедила я, не выдержав.
- Что?
- Салический закон – показатель ущербности мужского ума. Согласно ему, во Франции женщина не имела права занимать трон. Ислам же – показатель мужского лицемерия: если тебя что-то соблазняет и вводит в грех, то это проблемы твоего тела и твоей души, а не того, что тебя к этому приводит. Если диабетика соблазняет кусок торта его сожрать – не торт в этом виноват. Потому напяливать на женщину тряпку с ног до головы просто потому, что у тебя встаёт при виде неё – это показать, какое ты животное, а не что женщина – такой уж великий сосуд греха. Я же не прыгаю на мужиков летом, когда они в майках обнажают свои бицепсы-трицепсы или носят штаны в обтяжку…
Серёге надоело нас слушать и, когда свет, наконец, выставили, захлопал в ладоши:
- С тобой всё ясно: через трещину в черепушке последний мозг утекает. Но ты-то! – Он оглянулся на Морозова. – Зачем слушаешь этот бред? Почему ей потворствуешь?
- Он не потворствует, - разозлилась я. – Он сам это и начал.
Но Серёга не обратил внимания на мои слова и разогнал статистов с массовкой по местам. Я прикусила язык. А смысл с ним говорить? У них всегда и во всём женщина виновата…