- Да не реви ты, - буркнул Гарик.
- Отвали, - прошептала я себе в грудь, смахивая слезу.
Вдруг мне на лицо упала тень. Я подняла глаза: Морозов протягивал мне салфетку, загородив собой от съёмочной группы.
- Спасибо, - сказала я, утирая глаза и не слишком элегантно высморкавшись.
- Вам нехорошо? – участливо спросил он, положив руку мне на плечо. Удивительно, но при всей моей нелюбви к чужим прикосновениям, его не было для меня неприятным.
- Нет, просто голова немного болит, - сказала я, поднимаясь. Меня слегка качнуло в сторону. Морозов тут же подхватил меня под руку.
- Вам надо прилечь, - озабоченно сказал он.
Я снова подняла на него глаза. Когда он не издевается надо мной, он вполне себе ничего. Как человек.
- А я тебе что говорил? – ехидно прогундел мне в ухо Гарик.
«Исчезни», - подумала я. Гарик с самодовольным выражением морды медленно растаял.
- Зачем вам это? – устало спросила я Морозова.
- Что – это? – серьёзно спросил он, ведя меня к выходу из павильона.
- Возня со мной? Я ведь вам неприятна.
Он помолчал, не отпуская меня.
- Не знаю, - наконец выдавил он. – Неужели я вам самой настолько неприятен?
- Ну почему же? – слабо улыбнулась ему я, не делая попыток вырваться. – Когда вы не издеваетесь надо мной, не строите из себя альфа-самца, вы вполне приятный человек. – Я помолчала. – Вроде, я вам это уже говорила…
Он нахмурился. И попытался убрать руку. Но я тут же сделала вид, что у меня снова закружилась голова, и вцепилась в него сама.
- Пожалуйста, не отпускайте меня, - тихо сказала я. А и в самом деле, я не хотела, чтобы он меня отпускал. Так что, не очень-то я и кривила душой.
Он пристально посмотрел мне в лицо. Я ответила невинным взглядом и робко улыбнулась. Тут мне глаза заволокла пелена, и я уже всерьёз держалась за него. Ноги у меня подкосились – чёрт знает что!
Морозов подхватил меня под руки, приобняв и нежно прижав к себе, выводя из жужжащего павильона. Действительно, это было приятно. И меня так давно никто не обнимал.
Я позволила ему вести себя куда-то, куда уже не видела – вокруг меня мелькали образы и картины, но я не могла сосредоточиться. А потом что-то мягкое накрыло мне голову, и я вообще перестала видеть, слышать, понимать и помнить: я упала в черноту…
20
После моего достопамятного выступления с лопнувшей рюмкой Серёга ко мне больше не цеплялся, даже перестал повышать голос. А наши сцены с Морозовым стали какими-то напряжёнными и скованными. Это то бесило Серёгу, то приводило его в неописуемый восторг, в зависимости от сценария Васи-Феди. Я не понимала, что творится с Морозовым: ведь после потери сознания у него на руках я ничего не помнила. А когда очнулась, рядом со мной была Юлька, помреж Катька с нашатырём и белая рожа Верки с поджатыми губами. Как только я пришла в себя, она ехидно заметила:
- Ну как же, как же! Прима! Звезда сцены! Всегда умеешь привлекать к себе внимание! Всё вокруг тебя вертится!
В ответ я выматерилась и сказала ей:
- Знаешь, Вер, такого таланта везде и всюду лезть в камеру, как у тебя, у меня нету. Так стараться, менять парики и раскрашивать свою рожу, выискивать одёжу и реквизит – куда мне до тебя! И вообще, на твоём месте я бы по врачам бегала, а не следила за моим здоровьем. Ведь в этом случае ты упустишь своё. Сколько раз повторять: слушай врача!
Слегка порозовев, Верка, сжав кулаки, с воплями удрала от меня. Я была только рада. Но вот Морозов… Какого чёрта ему опять надо? Играет так, как будто палку проглотил. И мне приходилось из этого положения как-то выкручиваться, чтобы не получилось ещё хуже. Своё недовольство нашими сценами Серёга вываливал исключительно на Морозова и по возможности тогда, когда меня не было поблизости. Видать, сильно я его напугала. Разок я подслушала, как он распекает его. В другой раз он ныл, чтобы Морозов тактично мне объяснил мои ошибки. Я ждала вспышки недовольства или хотя бы ядовитых комментариев подобным наперсничеством. Но нет. Морозов куда-то растерял своё пошлое чувство юмора и улыбался своей потрясающей улыбкой только в кадре. Ещё бы свою кудлатую бородёнку сбрил… Пару-тройку раз мы целовались с ним по указке режиссёра. Что доставляло мне удовлетворение: как ни старался он держаться холодно вне площадки, держать себя в руках во время таких интимных сцен в кадре ему удавалось плохо. Я чувствовала его затаённую страсть и удивлялась, с чего бы это. Казалось, ещё чуть-чуть, и он накинется на меня и завалит на ближайшую кровать (или что там бы оказалось поблизости). Сплетни о нас не заставили себя ждать. И теперь, когда Юлькина тошнота по утрам пошла на убыль, она с новой силой стала доставать меня. Как будто одного ехидного Гарика мне было мало. Этот гад теперь появлялся с самодовольной рожей и улыбкой до ушей. Он понимающе кивал мне и многозначительно закатывал глаза, когда видел нас рядом. А я всякий раз желала ему лопнуть, сдохнуть второй раз и провалиться. Иногда мне удавалось добиться удивления на его морде, когда он исчезал. Но чаще меня отвлекала Юлька со своим любопытством. Вот уж на ком беременность отыгралась по полной: она начала путать текст и стала рассеянной. Однако её оговорки оживили Серёгу, и он оставил всё, как есть, повторяя, как попугай, что как раз комедийной нотки в сериале и не хватало. А я только скрипела зубами - мистическая линия получила новый виток: Серёге втемяшилось, что я должна читать мысли преступников и силой мысли принуждать их к признанию. Я ему ещё посоветовала заиметь личный призрак, чтобы за Морозова расследования проводил. Серёга задумался. Не дай бог, подаст идею Васе-Феде! И вот что тот тогда понапишет – я боялась даже думать. Словом, чем дальше, тем больше наш сериал напоминал записки сумасшедшего.