Однажды он обратился ко мне с идиотским требованием воздействовать на амбала, чтобы тот от него отстал. Я была возмущена до предела: мало того, что эта сволочь никогда не воспринимала мои предсказания всерьёз, мало, что обвинил в последствиях того, что сам же меня не слушал, так теперь ещё требует, как будто я у него на жаловании или по гроб обязана! Видимо, его опасения по поводу моих способностей, проявившиеся тогда, когда я лопнула рюмку, рассеялись. Ну ничего! В ярости я ему устроила такой скандал, что полопались несколько рюмок рядом с ним, софиты обдали его дождём стекла, а у него самого на мобильнике треснул экран. Вот когда я разошлась! Я не орала благим матом, как Аргунов, выведенный из себя наездами серёгиного амбала, я шипела на него, как куча рассерженных змей, я высказала ему всё, что у меня накопилось, всё, без остатка. Он сидел, разинув рот, и что-то блеял. Ну совсем, как тогда, когда его отчитывал Аргунов! Но я не слушала. Я говорила и говорила, стекло вокруг лопалось, а у Серёги, видимо, случился паралич.
Напоследок я ему сказала, что, если он ещё будет относиться ко мне, как господин к прислуге, я ему устрою импотенцию на всю оставшуюся жизнь и вообще высушу его стручок до горошины. Если в прошлый раз мои крики заставили его начать меня опасаться, то сейчас он перепугался смертельно. Выскочив со скоростью пули из павильона, где мы беседовали, он куда-то удрал так, что пятки сверкали. И до конца дня не показывался. Те, кто не были в курсе нашего разговора, и кто не подслушивал, околачиваясь рядом, в недоумении спрашивали всех подряд о его местонахождении и о том, будут ли сегодня продолжаться съёмки вообще. Я же, немного успокоившись, решила настроиться на амбала, чтобы заставить его отцепиться от этой сволочи. Но нет, не получалось. Я вздохнула: каким бы ни был мой дар, я ещё пока плохо умею им управлять.
Из Кёнига позвонила какая-то Аделина Карловна, которая во что бы то ни стало хотела узнать, откуда мне было известно про какую-то кражу, деньги и её сына на крыше, и как я вообще поняла, что это она была тогда, если она мне слова не успела сказать, да и вообще мы с ней раньше никогда не разговаривали. А я пыталась вспомнить. Нет, Аделину Карловну я помнила: холодная и гордая женщина из Кёнига, которая играла главную роль. Но я не помнила ни кражу, ни денег, ни какое отношение имею я к её сыну. Я ей так честно и сказала. Она, видимо, решила, что я издеваюсь, и весьма холодно со мной попрощалась, не продолжая выяснять отношений. И лишь отключившись, я вспомнила, как, теряя сознание после вселения в тело Ёжика и попытки его руками вывернуть руль его машины из-под КАМАЗа, мне какая-то эпизодница, Машка, вроде, дала телефон, на котором висел Калининград. Как меня накрыло в очередной раз, и перед моими глазами появилась подстава парнишки с кражей в школе, который стоял на крыше и готов был прыгнуть, потому что даже его мать ему не поверила. Я схватила телефон и позвонила по последнему номеру и выпалила всё это в трубку, даже не дав собеседнице мне что-то сказать. Я объяснила ситуацию с моим «третьим глазом». Аделина Карловна молча выслушала, холодно сказала «спасибо за пояснения» и отключилась. Видимо, решила, что я спятила. Мне не привыкать. Пусть считает, что хочет. Мне серёгиных истерик хватало. Да ещё появилось какое-то странное неприятное чувство. Как будто я ждала чего-то нехорошего. Но чего именно? Я пыталась подключить свой «третий глаз» - бесполезно. Только чувство нервозности и тревоги усилилось.
В один из дней, когда мы безрадостно отдыхали от очередного дубля, и статистки вопрошали, смысл ли играть, если сериал закроют, я сидела, опёршись спиной о грудь Морозова. Наши отношения уже не были тайной ни от кого. И как раньше мы отбивались от острот друг друга и других по поводу отношений, так сейчас мы это делали сообща, наперегонки остря и высмеивая задевающих нас. Светило солнышко, было относительно тепло для начала апреля, но меня вдруг обдало ледяным холодом. Сквозь внезапную черноту я увидела, как иду по тропинке через парк, из-под полурастаявшего снега пробивается молодая трава. И я чётко ощущаю, что сейчас мне накинут удавку на шею. Я тяжеловесной коровой отпрыгнула в сторону. Мимо моего лица пролетела тонкая бельевая верёвка, а вслед за ней какой-то мужик чуть не пропахал тропинку носом. Как в замедленном кино я подставила ему ножку. Он тяжело шлёпнулся. Но быстро поднялся, подхватив верёвку. Я судорожно копалась в сумке (откуда сумка? я всегда с рюкзаком езжу) в поисках хоть чего-нибудь. Рассыпая по тропинке таблетки и содержимое косметички (откуда? сроду с собой не носила ни того, ни другого), я вытащила зонтик (а он-то здесь к чему? никогда не таскала эту лишнюю тяжесть), за который зацепилась пластиковая расчёска с тонкой ручкой (я же всегда щёткой пользуюсь! да и не беру с собой: откуда она в этой сумке?). Сжав зонтик в одной руке, а расчёску в другой, я огрела подскочившего мужика по башке первым и ткнула ему куда-то вторым. Он захрипел, но впился мне в плечо одной рукой, другой зажимая рану у основания шеи. «Сука», - злобно прошипел он мне в лицо. Потом попытался задрать на мне юбку (я снова удивилась – всегда хожу в джинсах, не люблю юбки). Я оттолкнула его и заорала… Вернее, я хотела заорать. Но я не слышала своего крика. А вскоре знакомая чернота навалилась на меня…