Сейчас это был зеленовато светящийся диск, плавно парящий над пустыней и отлично видимый в любое время суток. Медленно сжимаясь, диск превратился в блистающее солнечной позолотой блюдо, а затем в ослепительный бриллиант с булавочную головку. По мере того, как слепящая звездочка уменьшалась в размерах, свист проходящего через отверстие воздуха делался все выше и тоньше и, наконец, совсем стих…
Резко стемнело, и в густой пепельной мгле Сердженор, спустя несколько мгновений, различил тело лейтенанта, лежащее неподалеку, и густая лужа у его ноги отчетливо виднелась даже на фоне темного песка.
— Тебе помочь? — спросил Сердженор, уловив слабое дыхание.
— Я… уже вызвал… помощь, — не шевелясь, чуть слышно прошептал Келвин. — Скоро они приедут. Где… остальные?
— Остались там…
Часть сознания подсказывала Сердженору, что Макерлейн и саладинка мертвы, мертвы уже миллионы лет. Но, вопреки холодной логике, он ясно понимал: они по-прежнему живы, ведь прошлое, настоящее и будущее — единое целое. — Они не смогли пройти.
— Значит… они давным-давно… умерли…
— Можно сказать и так.
— О, боже, — прошептал Келвин. — Какой дурацкий бессмысленный конец. Словно… никогда и не жили.
— Не совсем так, — тихо ответил Сердженор. Лишь теперь он понял: стремление сержанта Макерлейна помочь планете возродиться не может не быть вознаграждено. Он слишком плохо знал биологию, чтобы четко сформулировать внезапную догадку, но почему-то поверил в нее сразу. Ведь за эти сотни миллионов лет триллионы частиц человеческого организма вполне могли распространиться в благодатной природной среде, положив начало эволюции. В конце концов, Саладин уже породил однажды разумную жизнь…
Озарение это было слишком громадным для стоящего на пороге нервного истощения Сердженора. И он осознал в глубине души — не важно, как, но саладинцы должны были узнать о том, что сделал Макерлейн для их расы. И если уж это случилось, то вот она — исходная точка, основа для будущего контакта.
Келвин хрипло вздохнул во тьме.
— Ну вот и все… пора убираться с этой планеты.
Сердженор перевел взгляд на небо.
Он попытался представить себя на борту «Сарафанда», стремительного и неостановимого… но в сознании, затмевая тусклую обыденность, нереально-ослепительным солнцем сиял яркий плавно планирующий диск.
Макерлейн немощно пошевелился в серых сумерках пещеры. Он пробовал крикнуть, но ощутил настолько сильный прилив крови к легким, что ему удалось издать лишь слабый сухой хрип. Маленькая серая фигурка у входа не двигалась, но продолжала упорно смотреть наружу на щедро смоченные ливнем кроны деревьев. Он так и не смог узнать, даже после всех этих лет, слышит ли она его или нет. Он откинулся назад и, поскольку лихорадка усилилась, приготовился к смерти.
Он подвел итог своей жизни — и был счастлив. Женщина с Саладина осталась такой необщительной, какой была в самом начале их знакомства, но она осталась с ним, приняла его помощь, какую только мог предложить представитель чужой расы. Он мог бы поклясться, что он в глазах ее теплится нечто весьма похожее на благодарность, когда он помог ей выжить в трудное время родов и последующей болезни. Это оказалось удивительно приятным чувством.
Потом пришли времена, когда он, в свою очередь, лежал больным. Помнится, он отравился, попробовав ядовитые молодые побеги какого-то странного вида растения, когда искал хорошую пищу для нее и ребятишек. В те времена, вспоминал он, она никогда не уходила далеко от него.
Больше всего его радовало, что женщина с Саладина и ее род были очень плодовитыми. Сама она родила четверню, и теперь они уже выросли в молодых половозрелых особей и произвели еще больше детей. Видя, насколько они быстро размножаются, острая боль вины, непрерывно терзавшая его после происшествия с «Джорджтауном», отступила в самую глубину памяти. Конечно, она все равно жила в нем, но в конце он научился на время забывать о ней.
Если бы он только мог научить ребятишек своему языку! Ему так хотелось передать через логико-структурный барьер одну-единственную мысль. Если бы только это его желание исполнилось! Но не существует предела лишь мечтам человека. Макерлейн вспомнил день, когда он — крупный тридцатилетний мужчина, решил, что огромный мир людей отвернулся от него… Ему было достаточно того, что ему предоставили возможность исправить причиненный вред…