То, что публичный дом принадлежит советнику королевы, тоже было сногсшибательной новостью, но предыдущие «сюрпризы» с лихвой перекрыли все.
«Я – оплодотворитель. Вот почему брак тайный. Меня убьют, и никто не свяжет мою смерть с Федейрой. В семье василисков родится ребенок, и все будут поздравлять счастливых родителей. Кто же их так проклял, что они не могут зачать детей сами? И почему они до сих пор василиски, если из поколения в поколение их женщин оплодотворяют драконы?»
Наярд специально отвлекался на размышления, чтобы не слышать звуки поцелуев и разговоры сквозь слезы, доносящиеся снизу. Его любимая клялась в любви другому мужчине. Обещала, что нужно потерпеть всего неделю и они, наконец, воссоединятся. Конечно. Ведь вдовам не надо разводиться, чтобы заключить брак с новым мужем.
Наярд провалялся на крыше до глубокой ночи. У него не было сил ни улететь, ни просто спуститься. Он болезненно переживал предательство. Он хотел умереть.
«Что ж, это именно то, что им нужно. Но зачем такая сложная игра? Могла бы согласиться переспать со мной без брачных обязательств, забеременеть и, ни слова не сказав мне, исчезнуть. Да, я побегал бы, пооббивал бы пороги, ища ее, но однажды успокоился бы. И даже в мыслях не держал бы, что стал отцом. Нет, здесь что–то нечисто. Еще эта клятва».
Най потрогал висящий на шее амулет Вечной клятвы и шепотом произнес вслух:
– Никогда и никому.
Кое–как спустившись, больной от мыслей, а не от разошедшейся раны на плече, весь в крови и изодранной одежде, он выглядел жалким. Шел пошатываясь. Бездумно остановился, когда кто–то рядом громко рассмеялся, показывая на него пальцем.
– Посмотри, что творят эти кошки. Надо бы попробовать на зуб их коготки.
Най не помнил, как дошел до своего корпуса. У двери его ждала Федейра. Подбежала, в ужасе распахнув глаза.
– Что?! Что с тобой случилось?
Он рухнул на постель, не произнеся ни слова. Фед срезала с него окровавленные лохмотья, оставшиеся от одежды, перевязывала рану, шепча какие–то заклинания. Наярд тяжелым забылся сном и не видел, когда ушла предательница.
Всю неделю дракона сжигал жар. Лекари думали, что от воспалившейся раны, но он–то точно знал, что так в нем умирает любовь. И уже никто и никогда не сможет оживить ее.
Лгунья заглядывала к нему только ночью, жалела, давала лекарство и уходила. А Най считал дни. Знал, что пройдет ровно неделя, и Федейра найдет уловку, чтобы потащить его в храм.
Наверняка там проведут ритуал, который закончится его смертью. Наярд равнодушно думал о том, что умрет. Его душа уже мертва, а тело... оно ничего без души не чувствует.
– Нет, так не годится, – решительно заявила лгунья на седьмой день. – Мы сейчас же идем в храм Древнего василиска.
– Зачем? – вяло поинтересовался Наярд, так и не переведя взгляд с потолка на жену.
– Наш священник быстро приведет тебя в чувство. Я уже договорилась.
– Не боишься, что нас увидят вместе? – он, наконец, посмотрел на нее. Горько усмехнулся. Красивая гадина.
– Сейчас все на занятиях, а если кого встретишь, скажешь, что едешь домой подлечиться. Тебе поверят. Я не видела тебя еще более бледным и слабым.
«Легче будет убить меня, да, милая?»
– Я подогнала карету к входу, сама подожду за воротами, – Фед совсем не нервничала. Лишь на лице светилась ложная забота. – Одевайся.
Он кое–как собрался и, никого не встретив, дотащился до кареты. Наемная повозка, ничем не примечательная, без гербов и основательно потрепанная, за весь путь до храма остановилась лишь дважды: за воротами, когда в нее запрыгнула одетая во все черное Федейра, и у задней двери храма.
– Ты же понимаешь, что у центрального входа нас могут заметить? – шептала «любимая», подставляя немощному мужу плечо.
Он до того ни разу не был в храме Древнего василиска. И сомневался, что сюда приглашали кого-нибудь, кроме представителей исчезающего рода. Видел его издалека. Деревянное строение почернело от времени. Оно с детства пугало Наярда, так как представляло собой огромную голову и скрученное в кольца тело василиска, который разинул пасть, вывернув из нее два ядовитых клыка. Главный вход в храм размещался как раз между этими двумя клыками. Черные блестящие глаза были ничем иным, как окнами. В них и при свете дня было жутко смотреть, что уж говорить о ночи, когда они освещались каким–то мертвым огнем.