Теперь Коннор чувствовал не только тепло. Казалось, от руки Галии исходят электрические разряды и движутся по его рукам. Разумеется, это была не настоящая энергия, о которой она только что говорила, и не та, какой пользовались драконша или Уилл. Но впечатление было похожим. Всё тело Коннора вибрировало.
“Некоторым людям незачем воевать, — думал Коннор, борясь с головокружением. — Нет, что за нелепая мысль! Воевать приходится каждому — такова жизнь. Если ты не воин, значит, слаб. Ты не хищник, а добыча”.
Галия продолжала рассуждать:
— Понимаю, ты думаешь…
Паника Коннора достигла критической точки.
Он резко обернулся:
— Ты понятия не имеешь, о чём я думаю. Ты ничего обо мне не знаешь. Не понимаю, откуда ты взяла, что тебе всё известно.
Галия явно удивилась, но не рассердилась. Дневной свет вливался в окно за её спиной и золотил концы тёмных волос.
— Прости… — мягко попросила она.
— Перестань извиняться!
— Ты хочешь сказать, что я ошибаюсь? И ты не считаешь меня изнеженной, избалованной принцессой, которой никогда не понять, что такое настоящая жизнь?
Коннор смутился. Именно такой он и считал Галию. Но если он прав, почему же ему стало так неловко?
— По-моему, ты такая же, как он, — произнёс Коннор, резко и отрывисто выговаривая слова, чтобы окончательно не потерять власть над собой. Незачем было объяснять, кто такой “он”. — Такая же, как вся эта нелепая семья. Счастливый папочка, счастливый младенец, счастливое Рождество. Они готовы полюбить всякого, кто явится к ним в дом. Они живут в розовом, безоблачном, идеальном мире, непохожем на реальный.
Уголки губ Галии насмешливо приподнялись, но глаза оставались серьёзными.
— Именно это я имела в виду.
— Звучит безобидно, да? Но это впечатление обманчиво. В действительности те, кто ведёт такую жизнь, — слепые разрушители. Ручаюсь, отец Ила уверен, что в действительности меня зовут Конн. Слово “демон” пугает его, вот он и старается забыть о нём, приспособить окружающий мир к своим представлениям.
— Наверное, ты прав… — Галия уже не улыбалась, в её глазах появилась растерянность, что лишь усилило раздражение Коннора.
Чтобы обуздать страх, он гневно выпалил:
— Хочешь узнать, какова жизнь по правде? Мои родители оставили меня в картонной коробке на автозаправке. Внутри коробка была застелена газетами, как для щеночка. А всё потому, что на меня нельзя было надеть подгузник — во время первичного превращения я застрял на полпути, остался младенцем с ушами кошки и хвостом. Наверное, поэтому они бросили меня, но правду я никогда не узнаю. Единственное, что досталось мне от них, — записка, которая лежала в коробке. Я до сих пор храню её.
Коннор сунул руку в карман костюма. Он никому не собирался показывать эту записку, тем более особе, с которой познакомился всего сутки назад. Но ему хотелось шокировать Галию, навсегда оттолкнуть её. Его портмоне было почти плоским — ни одного фото, лишь деньги и удостоверение личности. Он вытащил из портмоне свёрнутый листок бумаги, потёртый на сгибах. Чернила на нём выцвели, стали бледно-лиловыми. Очевидно, лист разорвали пополам, правая половина исчезла, но текст на левой было легко прочитать.
— Вот их завещание, — усмехнулся Коннор. — Они рассказали мне правду о жизни, которую знали сами.
Галия взяла листок бумаги осторожно, как раненую птицу. Коннор видел, как её взгляд заскользил по строкам. Конечно, он знал эти слова наизусть, но теперь они опять звучали в его ушах.
Записка была короткой, — родители Коннора отличались тем, что умели изъясняться кратко:
Смертны люди…
Красота увядает…
Любовь изменяет всё…
И ты навсегда будешь один.
По тому, как испуганно распахнулись глаза Галии, Коннор понял, что она прочла всё до конца. Он снова усмехнулся и забрал у неё бумагу. Галия перевела взгляд на Коннора, и в нём было столько эмоций, что это поразило его. И вдруг она шагнула вперёд.
— Ты в это не веришь! — гневно произнесла Галия и схватила его за плечи.
Коннор оторопел. Ведь она видела, на что он способен. Почему же так вцепилась в него? Похоже, Галия не подозревала о опасности, грозившей ей.
В её поступках чувствовались решительность и готовность к любым неожиданностям. Она смотрела на Коннора с горестной нежностью, будто только что узнала о его смертельном заболевании. Казалось, она пытается утешить его, согреть теплом своей души.
— Я не позволю тебе так думать, — резко произнесла она. — Не позволю!..