— Что там такое? — обернулся Игорь.
— Корректор лопнул, — растерянно пробормотал механик, утирая лицо.
— Зачем нажимаешь на все до предела? Думаешь, чем сильнее затянешь, тем безопаснее? Две бензиновые помпы расколол, сорвал резьбу на десятках винтов, и все это из-за перестраховки… Ну чего ты боишься? Чего дрожишь, как перед расстрелом?
— А как же не дрожать? Вы поставите моторы и уйдете. А за машину отвечаю я… Рули на самолете изношены: прорвутся в воздухе — машина потеряет управление и разобьется. Винты привезли из техотдела старые, а под пломбой. Черт знает, как они смонтированы. Еще сорвутся с редуктора, и мотор, оставшись без нагрузки, сгорит.
Корнев опять успокоил Еремина:
— Поверь, как только эта машина сделает несколько вылетов — твои страхи как рукой снимет! Через мои руки прошел не один моторист, и все сперва не доверяли себе…
— Но у них машины были поновее.
— Это не имеет значения. Планер у «старушенций» еще не выработал положенного ресурса, а моторы ставим после заводской переборки. Все по инструкции…
Еремин переспросил:
— По инструкции? А кто составлял их, эти самые инструкции?
— Они составлены на основе конструкторских расчетов.
— А кто проверял эти расчеты?
— Сама жизнь. Эти самолеты прошли войну.
— А кто дал гарантию, что моя машина будет в воздухе исправна?
— Эту гарантию будешь давать ты сам. Каждый день! — Корнев начал выходить из себя. — А поскольку у тебя еще нет опыта, помогаю тебе и я.
— А вы разве застрахованы от ошибок? — допытывался Еремин.
— Таких паникеров я еще не встречал! Да если летчик узнает, как ты дрожишь, он и в машину-то не сядет! Не вздумай выкладывать ему свои вздорные опасения. А если курсант проникнется твоими опасениями, он никогда не вернется из полета! Он должен быть уверен, что машина исправна, заруби это на носу… Странно получается: иным нельзя доверить машину, потому что они не знают, какая причина к какой неисправности может привести. Тебе нельзя доверять потому, что ты просто помешался на причинах и следствиях.
Еремин поежился.
— Ну так примите у меня самолет. Пусть меня разжалуют до рядового. На все пойду, лишь бы не механиком. У меня предчувствие какое-то. Видишь, я подков натащил к самолету, чтобы, значит, счастье было… А все равно нет уверенности…
— Ах вот оно что!.. — воскликнул Корнев. — А я-то думал: зачем эти ржавые подковы у твоего самолета, почему это комсомолец Еремин страстно любит ходить в наряд… Хватит отлынивать! Государство два года тебя учило на механика — так и будь механиком. А наряд и необученные солдаты нести могут… Пошли работать!
Не успел Игорь подняться на мотор, как раздался возглас:
— Баллончик прибыл!
У самолета стоял Миша.
— Как поживаешь, инженер? — спросил Игорь.
— Зачем насмехаетесь, а еще комсорг!.. Хуже всех живу. Не знаете разве? — с укором произнес Миша.
— Что-нибудь дома случилось?
— Не дома, а здесь… Последних мотористов вы сделали механиками. И я тоже сдал экзамен, но мне все одно не доверяете. Ершов и раньше проходу мне не давал. А теперь, когда Пучков мобилизовал на мат-часть и всех «тотальных», вовсе житья не дает…
— Каких это «тотальных»?
— Ну… — Миша огляделся вокруг, — Еремин, например…
— Хорошо, я уйму Ершова.
— Возьмите и меня на монтаж, товарищ старшина. Неужели я и вправду хуже всех? — Миша чуть не заплакал.
Игорь подбодрил его шуткой:
— Ты же заместитель инженера по стоянке. Стало быть, должность у тебя выше, чем у любого механика, — тебе ли плакать?
И Корнев стал подниматься по стремянке.
— Ладно! — угрожающе воскликнул Миша. — Не хотите, не надо! Вот отвезу последние баллоны и спать лягу! И больше заданий мне не давайте!
Он снял баллон, схватил пустую тележку и покатил к компрессору, рокотавшему на отшибе от стоянки.
Работая, Корнев наблюдал за Ереминым.
Тот принес новый воздушный корректор и стал присоединять его к блоку мотора. Вдруг рука его сорвалась и ударилась о болты, выступающие из блока. Из пальцев побежала кровь.
Пошатываясь, Еремин отошел под крыло самолета, упал на брезент. «Нет. Это выше моих сил! — думал он. — Лучше бы и не поступать в техническую школу! Пусть переводят в роту охраны. Буду сутками стоять на посту! Буду посыльным, буду… что угодно, но только не это!»
Корнев удивился:
«Неужели он, дурень, нарочно хочет выйти из строя, чтобы машину сбагрить кому-нибудь?» Руки Игоря были в ссадинах. Он подошел и сказал Еремину:
— Не будь чувствительной барышней. Когда настоящему механику больно, когда из пальцев бежит кровь, он не идет к маменьке. Он наливает бензина и сует в него руку.
Под крылом стояло ведро с чистым бензином. Игорь погрузил в него свою сбитую в кровь ладонь и подержал минуту. Защипало, зажгло, в глазах блеснули слезы.
— Дай-ка уж я установлю твой корректор, — сказал он и по стремянке стал подниматься к мотору.
Еремин, скосив глаза на старшину, полежал минут десять и тоже сунул руку в бензин. Точно огнем охватило ее. Он вырвал ее из бензина, упал и стал кататься по брезенту…
— Ишь неженка!.. — усмехнулся Игорь.
Еремин приподнял голову. На крыльях, на солнцепеке, потели его товарищи, и потому долго валяться в тени было неудобно. Он встал и быстро пошел в техническую комнату, где была аптечка. «Затяну лейкопластырем и буду работать… Ведь, если откажусь от самолета, я стану посмешищем… «Технари» не терпят белоручек».
На дороге ему встретился Миша, везущий тележку с баллоном. И Еремин не мог не повторить стиха, которым часто надоедали Пахомову механики, попадавшиеся ему навстречу…
— Кто бы смеялся, только не ты! — Миша выпустил ручку тележки. — И тебе машину не доверяют, посылают в наряд. А еще механик. Двухгодичную школу кончил. Мне-то и баллоны возить хорошо. Понял? Осталось отвезти десять баллонов, и спать лягу. А ты… вкалывай!
И Миша схватился опять за ручку тележки.
Окончив свою работу, он пошел к крайней машине, которую, судя по снятым лючкам, готовили к профилактическому осмотру.
— А… главный инженер, — шутливо встретил его Комаристов. — Привези, пожалуйста, из филиала техотдела два электромотора.
— Ну вас! Я свое задание выполнил… Сейчас спрячусь куда-нибудь и доберу минуток сто.
— Сделай, потом уснешь… Если хочешь, я тебя так спрячу, что даже Громов с его собачьим нюхом не сыщет…
— А куда? — заинтересовался Миша. — В нос фюзеляжа?
— Старо! — Комаристов подошел к створкам бомболюка. — Ты заберешься в бомбоотсек, а я закрою створки… Понял? Спи себе, никто тебя не найдет.
— Ладно, — широкая улыбка появилась на шелушившемся лице Пахомова. — Давай накладную. Поеду.
Миша привез моторы, взял чехол и, пристроив его в бомбоотсеке, забрался туда сам. Комаристов вошел в кабину пилота и при помощи рычага механического сбрасывателя бомб стал закрывать бомболюки.
Потом он подошел под крыло самолета и спросил:
— Ну как?
— Порядок! Только душно немного, — как из бочки, отозвался инженер.
— Зато полная маскировка.
— А как же я выберусь-то отсюда?
— Да я тебе открою. Проснешься, крикнешь — я и открою.
И Миша доверился.
Через полчаса дежурный по стоянке объявил перерыв, Комаристов, вытирая руки ветошью, ушел. Перерыв уже окончился, когда к курилке — она была в ста метрах от стоянки — подъехала машина. В стартовый наряд срочно требовалось два человека. Пучков назначил и Комаристова.
«Ладно, скажу на старте кому-нибудь из механиков, кто скорее вернется на стоянку, и выпустят Мишу», — подумал Комаристов, проезжая мимо самолета, где сладко храпел Пахомов.
Вскоре на стоянку пришел генерал Тальянов с двумя летчиками, приказал одному из них слетать на разведку погоды в район Каспийского моря — намечались тренировочные полеты группы курсантов. Свободных машин не было. Поскольку тот самолет, где спал Миша, был в состоянии готовности, его и выпустили на старт…