Пахомов проснулся от страшного рева и вздрагиваний. Миша понял, что машина катится по аэродрому. Он закричал, что было сил, стал ударять кулаками в створки: но разве услышит кто человеческий голос, когда бомбардировщик идет на взлет? Хоть лопни от крика — тебя никто не услышит… Все тело Пахомова сковал испуг. Огромным усилием воли он отвернул негнущимися пальцами резиновую окантовку створок бомболюка и заглянул вниз. О боже! Далеко, далеко внизу медленно проплывали луга и пашни, похожие на одеяла, сшитые из разных клочков.
Какая же высота? Километра два будет… Вдруг он увидел море. В голову стрельнула мысль: «А что если летчик вздумает открыть бомболюки? И я камнем вниз!..»
В какой-то судорожной агонии он схватился за тяги створок, удерживающие их в закрытом положении. Руки скоро онемели, и Миша глянул наверх, ища, за что бы схватиться. С боков люка на крюках висели бомбодержатели, он хотел уже было вцепиться в них, но вдруг подумал, что при нажиме держатели могут сработать и тогда створки откроются. А вокруг свистел ветер, самолет то проваливался, попадая в воздушные колодцы, то взмывал вверх. Мишу отбрасывало то вверх, то вниз, и каждый раз створки прогибались под ним…
Летчик делал над морем крутой вираж, когда в уши ему влетело:
— «Котлован», «Котлован»… Я «Волга». Как слышите? Прием.
— «Волга», «Волга»… Слышу вас хорошо, — ответил летчик.
— «Котлован», «Котлован»… Слушайте меня внимательно… Слушайте меня внимательно… У вас в бомболюке — человек. У вас в бомболюке человек. Не трогайте эс-бэ-эр… Не трогайте эс-бэ-эр… Законтрите механический рычаг сбрасывания. Законтрите механический рычаг сбрасывания… Возвращайтесь… Повторите приказание… Прием!
Летчик испуганно посмотрел вправо — на электрический сбрасыватель бомб, при нажатии кнопки которого бомболюки открывались. Выйдя из виража, он лег на обратный курс.
Когда самолет приземлился, к нему устремилось все живое. Никогда в жизни Мише не случалось быть предметом такого внимания. Едва он вылез из люка, как его обступили «технари» и курсанты. «Уж не сон ли это?» — подумал Миша, смотря на смеющиеся запыленные лица. Толпа расступилась, и к Пахомову подошел командир эскадрильи капитан Гурьянов.
— Как это могло случиться?
Ответ Миши, еще скованного испугом, был невнятен.
— Вы понимаете, что могло бы произойти, если б летчику вздумалось открыть люки?
Толпа грохнула смехом.
— Чего смеетесь? От смешного до трагического был один шаг. Смотрите. — Гурьянов дотронулся до белобрысой головы моториста. — Он начал седеть.
Действительно, волосы на висках у Пахомова были значительно белее, чем на голове.
Гурьянов тут же наложил взыскание на пилота — самолет перед вылетом надо осматривать лучше — и на техника звена, чтобы внимательней следил за своими подчиненными, и на Комаристова, не подумавшего, к чему может привести глупая и злая шутка. Пахомову же он сказал:
— Идите отдыхайте.
— Слушаюсь, товарищ капитан.
— Ну, Миша! Теперь ты авиационный внук деда Щукаря, — сказал Ершов, прибежавший со стоянки встречать самолет с Мишей в бомболюке.
Но на этом злоключения дня не кончились. Придя в себя, Миша, как побитый, поплелся на стоянку. У самолета, что стоял в капонире на покраске, он увидел человек пять механиков, окруживших осла. Осел рвался с привязи, раскрашенный, как зебра. Сержант Ершов, заканчивая свое дело, торопливо орудовал распылителем краски. Белые полосы ложились на вздрагивающий ослиный бок.
— Вы что потешаетесь над животным? — закричал Миша.
— Надоел, проклятый! Отучим его от аэродрома! — ответил Ершов. Он пояснил, что хозяином ишака стал после недавней смерти матери ее сын, стиляга, которому осел вовсе не нужен. С ним толковали, требовали, чтобы он отучил своего осла от аэродрома. Стиляга вызывающе отвечал, что механики ничего сделать ишаку не смогут. А если и сделают, то заплатят в пятикратном размере, чего, как видно, и добивается этот поселковый шалопай.
Когда камуфлирование было закончено, Ершов сказал:
— Ну, Миша, теперь от тебя зависит, будут тебя называть его другом или перестанут…
— А что я должен сделать? — нерешительно спросил Миша.
— Возьми вон тот насос, подними умнейшему хвост и цикни…
Миша поднял насос, однако руки словно застыли.
Желтый приподнял хвост, Ершов подскочил к Мише и, направив насос в цель, толкнул шток поршня. Брызнул обжигающий, как йод, этилированный бензин. Осел взвился, как птица, и с ревом полетел мимо технической комнаты.
Пучков выскочил и не поверил своим глазам. Что скажет теперь население поселка? Осел будет носиться по всем улицам. Бабы будут приговаривать: «Ерадромные-то над скотиной потешаются». Он выхватил у дежурного по стоянке карабин и, когда ишак забежал на летное поле, пристрелил его…
Буквально через час на стоянку приплелся стиляга. Не вынимая изо рта сигареты, он заломил немыслимое денежное возмещение.
— Бога-то побойся! — ахнул Пучков.
Но ни в бога, ни в черта этот лощеный недоросль не верил.
— Вы забыли, сэр, — процедил он, — что это называется самоуправством. Я напишу вашему генералу, а, если он не согласен, то и министру…
Пучков долго молчал.
— Хорошо. Завтра наше коллективное письмо будет у председателя поселкового Совета, а ишак такого же веса — на вашем дворе…
— Мне не нужен осел, сэр, мне нужны монеты. Надеюсь, вы не хотите широкой огласки?..
И парень назвал сумму, в пять раз меньшую, чем сперва.
В обед Пучков расплатился.
Когда Тальянову рассказали, как мчался по аэродрому, ревя и подпрыгивая, назойливый ишак, глаза генерала налились гневом… Но вдруг он отвернулся, расхохотался и сказал, что пусть разбирается сам Пучков.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
В субботу Пучков вернулся с аэродрома рано.
— Это правда? — кинулась к нему Зина.
— Что правда?
— Как что? Не знаешь разве: в лагерь надо переезжать!.. — В ее голосе вновь прорвались резкие, «до-крымские» нотки.
— Правда, Зина.
— Еще не легче! Жили, жили и вот — на тебе: переезжать! Что стоят после этого слова вашего генерала?
Как всегда, спокойно и деловито Пучков разъяснил, что генерал тут ни при чем. К лагерной жизни вынуждают обстоятельства: поступил приказ о досрочном выполнении учебной программы. А это можно сделать, если курсанты и инструкторы не будут тратить времени на переезды из города на аэродромы и обратно.
Прежде, при старом начальнике училища, в лагерь выезжали каждое лето. А Тальянов, методист до мозга костей, считал, что курсантов нельзя перегружать сперва теорией, а потом практикой, и чередовал занятия на аэродромах с занятиями в учебных корпусах, что не требовало лагерей. Но после такого приказа ему ничего не оставалось делать, как воспользоваться лагерным опытом прошлых лет.
Спокойный тон Пучкова почти привел Зину в равновесие. Через час, беззлобно ворча, она стала складывать вещи в чемоданы и узлы.
Пучков радовался. Все-таки она была теперь куда податливее, чем в прошлом году. Тогда она встретила приказ о переезде, как весть об эвакуации.
— И о чем это думал ваш начальник? Из города!.. К черту на кулички. Да я там буду просыпаться от этого сумасшедшего гула! — возмущалась Зина. Тогда-то она и принялась умолять мужа перейти на службу в технический отдел, где офицеры работают «восемь часиков».
Пучков пытался ее урезонить, говоря, что она выросла возле аэродрома и что пора бы уже привыкнуть к гулу, но Зина знать ничего не хотела и не поехала. Он жил в лагере один, и потому некоторые жены офицеров поговаривали о нем: «Женатый холостяк. Шляпа…»
На этот раз Зина «оттаяла» довольно скоро. Воскресным утром, когда друг Сергея летчик Чернов подогнал к их двери свою «Победу», Зина была резва и весела и даже вызвалась вести машину. Тотчас стрелка указателя скорости переместилась за 80. Быструю езду Зина обожала страстно. Сквозь боковые окна в кабину залетал пахнувший нефтью воздух: город окружал целый лес нефтяных вышек. Но выехали в поле, и воздух стал чище, без запаха. Зина сидела за рулем прямо и с наигранной грациозностью, то и дело поправляла темные очки… На середине пути за руль сел Пучков.