«Ну что мне с ней делать? — раздумывал тогда Беленький. — Ведь и жениться нельзя, ей всего семнадцать…»
Чистосердечная, почти детская привязанность Лены способна была тронуть и каменное сердце. Беленький порвал тогда с Зиной, с которой познакомился в этом поселке, и сделал Лене предложение. Надо ли говорить, что Лена приняла его со слезами радости.
Женившись почти из сострадания, Ефим скоро полюбил Лену. Играя роль Отелло в клубе военного городка, Ефим вкладывал все свои чувства в слова:
И ему хлопали больше, нежели настоящему артисту.
Беленьких считали счастливой, дружной парой.
Пожалуй, никто из офицерских семей так не любил приглашать гостей, как Беленькие. И всегда у них были к столу хорошие вина, закуски… Семейный бюджет, который Зина использовала на туалеты, у Беленьких уходил в основном на прием друзей.
Корнев у них, как говорится, дневал и ночевал, каждый раз испытывая угрызения совести за свой совет Ефиму не жениться на Лене.
С праздника в честь открытия лагеря Лена ушла рано и принялась готовиться к вечеринке. Когда к ним постучался Корнев, Зина все еще танцевала, а у Лены уже почти все было готово к застолью.
— Ефим, вот тебе гость, вот и Наташа, — Лека взяла на руки двухлетнюю дочку, бросившуюся к распахнутой двери, — а мне прошу не мешать. И когда попрошу — помоги.
— Слушаюсь, товарищ главком! — улыбнулся муж и двинулся навстречу другу.
По-домашнему развалясь в кресле, сделанном из дюралевых труб и брезента, Игорь от нечего делать, в который уж раз, медленно листал семейный альбом Беленьких.
К босым ногам его — в комнате было душно, хотя оба окна были раскрыты, — то и дело подбегала Наташенька. Круглолицая, голубоглазая, с правильными чертами лица, с голубой ленточкой в волосах, в голубом коротком платьице, она была не в меру подвижна и озорна.
Мать и отец ей, видно, надоели, да она и побаивалась приставать к ним, поэтому то и дело вскакивала к Игорю на колени и, взяв одну или две фотокарточки, съезжала на пол и бежала в угол комнаты. Там, на простыне, у нее лежали три куклы. Карточки она складывала около их голов, причем у Чучелки — так называлась кукла с растрепанными льняными волосами — была всего одна карточка, а у других по целой горке.
— Ты Чучелка, ты немытая. Я тебе больше не дам… Тебе не дам, — приговаривала девочка.
Затем Наташа вытащила откуда-то электрический утюг со шнуром и приложила штепсель к уху:
— П-а-пы нет дома… П-а-па на полетах, — говорила она, нежно растягивая первое слово.
Беленький перехватил взгляд Игоря и пояснил:
— Это она отвечает на телефонный звонок…
— А ты скажи, кто у телефона… — спросил девочку Игорь.
— Наташа… Наташа Беленькая слушает, — продолжала играть девочка.
— Скажи: Наталья Ефимовна. Ты ведь папина? Да? — продолжал Игорь.
— Я не Наташа Ефимовна, а Наташа Леновна, я бабушкина и дедушкина, — серьезно ответила девочка.
Игорь и Ефим рассмеялись.
— А где дедушка и бабушка живут? — спросил отец, почему-то щипнув ус.
Наташа бросила шнур и, взобравшись на колени Игоря, сведя брови к переносью, быстро и сосредоточенно стала искать нужную ей фотокарточку.
— Вот тут… рядом, рядом, — обернулась она к Игорю, ткнув пальцем в каменный дом с колоннами на фасаде.
Игорь взял фотокарточку, и сердце его екнуло: он узнал дом, в подвал которого немцы согнали их перед отправкой в Германию…
— Это тот самый? — спросил он старшего лейтенанта.
— Тот самый… — подтвердил Беленький. По пути в Мисхор он заезжал к родителям и теперь сообщил другу, что в том доме разместился сельскохозяйственный техникум, его подвалы заняты под склады, а на фасаде повесили табличку: «Памятник архитектуры XIX века. Охраняется законом».
— Другую табличку надо повесить. Надо написать: в подвалах этого дома фашисты кости дробили нашим людям… Эх, Фима, сколько было таких подвалов на Украине, в Белоруссии, под Ржевом? А сейчас и следа, поди, не найдешь…
— Жизнь есть жизнь, — тихо отозвался Беленький, — зарастают раны войны и на земле и в душах людей…
— На земле — да. А в душах… Не у всех людей. Нет! Проснешься иногда ночью и вдруг увидишь ясно, как мы бежали из города, как нас перехватили немцы, согнали для отправки в Германию, как мы из вагона через ту страшную дыру вываливались на грохочущее полотно и как разрезало пополам твоего брата Кольку… Вспомнишь и спросишь себя: все ли ты сделал, чтобы больше этого не случилось? Иногда так заведешься, что хочется ночью идти на стоянку…
— Пучков говорит, что ты хороший техник. Офицером бы тебе надо быть, Игорь… — задумчиво сказал Беленький.
— И рад бы в рай, да грехи не пускают!.. — в сердцах воскликнул Корнев.
Беленький затронул его больную рану. Только Громов считал, что Игорь остался на сверхсрочную потому, что потерял в жизни цель и перспективу. На самом же деле это было не так. Он любил авиацию. Ему, как и Громову, тоже хотелось стать профессиональным военным.
Сразу же после войны Игорь подал заявление в офицерское училище, но на мандатной комиссии к нему отнеслись с недоверием из-за того, что он с матерью оставался на оккупированной территории… Несолоно хлебавши Игорь вернулся в свою часть. То же самое повторилось и год назад. Он не чувствовал себя виноватым перед Родиной и тяжело переживал недоверие. Игорь знал, что кандидаты в летные училища проходят еще более строгую мандатную комиссию, чем он, пытавшийся поступить в техническое, и потому его так и подмывало спросить у Ефима, как же ему удалось «проскочить». Но он не решался, подозревая, что Ефим на вопрос в анкете — оставался ли на оккупированной территории — ответил «нет!». Зная, что Ефим и при немцах вел себя, как честный советский юноша, Игорь оправдывал такой шаг. Сейчас Беленький сам начал разговор об этом, и Корнев спросил его:
— Фима, как ты сумел преодолеть препоны?
— Скрыл, — хмуро ответил он, сразу поняв, что Корнев имел в виду, и оглянулся на дверь. — Мне тогда ничего другого не оставалось. А теперь это стало известно… На днях один приятель сказал мне, что у Шагова об этом докладная лежит. Кто-то в эскадрилье на тебя, Игорь, зуб имеет. Ну и меня приплел, как твоего друга…
Зина подметала пол, когда вошел Беленький и пригласил Пучковых на новоселье. Супруги обрадовались. И в самом деле, после веселого многолюдья было неуютно и тягостно в этой пустой комнате, пахнущей землей, саманом и краской.
Беленький жил через два дома. Оба его распахнутых окошка излучали довольно яркий свет, слышались звуки радиолы и мужские и женские голоса.
— От и гарно, шо прийшли, — раздался ласковый, теплый голосок Лены. Она шла со сковородой от плиты, которая, как старый пароход, дымила метрах в двадцати позади дома. В этих местах кухни делали, как правило, под открытым небом.
Лена ловко нырнула в невысокую дверь. Пока Пучков долго и сосредоточенно вытирал ноги, Лена вернулась и, взяв его за руку, потянула к двери.
— Проходьте, Сергунь, проходьте. Зинаида Павловна, просимо вас, просимо.
Как поводырь, Лена втянула их за руки в комнату и остановилась на пороге, не зная, где усадить. Среди гостей Пучков узнал Князева, Корнева и Еремина. Для Пучкова и Зины Лена откинула валик дивана и принесла фибровый чемодан. На беду, он раскрылся, на цементный пол посыпались книги, но в ту же секунду они оказались опять в чемодане.