В эти дни Зина скучала. Какое внимание мог ей оказывать занятый работой муж? Приходя домой усталый, пропахший бензином, он брал белье и сразу шел в душ, потом ложился отдыхать и только через час или полтора мог заняться контрольной проверкой отчетности, которую вели механики и техники звеньев. В меру своего разумения Зина помогала ему, но разумение это было столь малое, что другой, менее терпеливый муж отогнал бы ее от формуляров. А Пучков никогда даже не повышал тона. Вообще, как бы ни была к нему настроена Зина, он вел себя ровно, даже деликатно. И старался хоть один вечер в неделю выкроить для жены. В таком случае излюбленная фраза, с какой он обращался к жене, предлагая ей пойти с ним куда-либо, была такова: «Зина, если ты не возражаешь, то мы пойдем в субботу в театр. Хорошо?»
Это подчеркивало уважение к ней, и Зина была довольна. Постепенно у нее вырастало в душе неведомое ей чувство искренней признательности к мужу: он больше не допытывался, что за история случилась с ней в Крыму, и не требовал особой любви к нему. Зина старалась убить время в заботах о муже, но все-таки после бурных и разнообразных дней с купаньем в море, с поездками в Ялту, в Севастополь жить в лагере при аэродроме было тяжко.
Зина так и рвалась в город. Она ездила туда каждую неделю, все по пустяковым делам, но оказывалось, что и там было скучно. Зина каждый день ходила в кино, наводила идеальную чистоту в квартире, по вечерам пыталась вязать. Крючок выпадал из пальцев: это тихое женское рукоделье было не по ее натуре, ей хотелось движений. Она жалела, что бросила заниматься спортом (у нее был второй разряд по гимнастике), что у нее нет какого-нибудь увлечения «для души».
Сегодня по приезде в город она позвонила подруге, хотела пригласить ее в парк на танцы. Подруги дома не оказалось.
Зина пошла одна. Медленно вышагивая по асфальту, она думала: «А и вправду — не поступить ли на работу?»
Муж много раз внушал ей, что жить без работы, без детей нелепо и скучно, но всегда она находила ловкие отговорки:
— Мы всю жизнь должны таскаться за вами по пыльным аэродромам, каждый день переживать: вернется ли из полета? Так тебе мало этого — совсем закабалить хочешь? Гражданской женщине почему не рожать и не работать? У нее все налажено, все обжито. А жена офицера зимой — в городе, летом — в лагере. Нынче — здесь, завтра — там, — тараторила Зина.
— Ну, положим, я-то служу в стационарной части, — возразил Пучков.
— Ну, а куда я пойду? Опять в баню? (До замужества Зина работала кассиром в мужской бане, оттуда ушла по желанию мужа).
— Ни в коем случае.
— В гараж, чтобы шоферня лапала?
— Не ходи и в гараж.
— На стадион, к молодым спортсменам?..
О! Она знала, что муж ревнив, и использовала эту его слабость.
На днях Пучков узнал, что освободилось место делопроизводителя у директора совхоза. Он посоветовал Зине устроиться — это было совсем рядом с аэродромом. Но она уже достаточно обленилась — работать ей не хотелось. Однако Пучков настаивал, и она пошла, недовольная и мрачная. Часа через три вернулась в прекрасном настроении.
Пучков обрадованно спросил:
— Все в порядке?
— Знаешь, Сережа, работа действительно есть, и я бы справилась. Но… не могу, — она села на стул.
— Почему?
— Посуди сам. Пришла… Народу в приемной у его кабинета набралось с полсотни. А со мной, знаешь, с эдакой сладенькой улыбочкой, при запертой двери, болтал целый час. Расспрашивал, есть ли у меня муж, намекал, не изменяет ли… Я спросила себя: к чему все это? Ведь в пять минут мог бы решить: принять меня или нет. Теперь сообразила: примет, но на определенных условиях…
А директор совхоза и не думал ставить ей какие-то условия. Просто у него намечалось совещание, и пока с полей собирался народ, он хотел поговорить с новой сотрудницей по душам, выяснить, что она за работница.
Зина истолковала это по-своему, и Пучков поверил ей.
Время шло, Зина томилась без работы и жалела, что смолоду ударилась в танцы, не получила, как жена Чернова, настоящего образования или хорошей специальности. В девичестве после первых успехов у курсантов она сочла, что труд на предприятии или в учреждении не для нее. Она ведь эффектная девушка, а это не так уж мало. Выйдет за летчика замуж, начнет с ним кочевать с аэродрома на аэродром, пойдут дети — какая уж тут работа?..
Главная улица привела ее к воротам городского парка, на которых висел транспарант с надписью: «Добро пожаловать!» И сердце Зины приятно екнуло: вспомнилась юность.
В глубину парка по направлению к цирку вела широкая асфальтовая дорожка. Над ней свисали длинные ветви серебристых тополей, плакучих ив. Городской парк разбили в ботаническом саду, принадлежавшем когда-то царскому наместнику. С тех пор много раз делали подсадки широколиственных кустарников: парк разросся, стал гордостью города.
Зина шла, окидывая взглядом фонтаны, куртины, стенды. Многое здесь напоминало ей Южный берег Крыма. Запах гелиотропа и цветущего табака навеял приятные воспоминания, и Зина глубоко вздохнула.
По аллее прохаживались молодые люди и девушки.
Лавируя между молодыми парами, Зина подошла к цирку.
Купол его напоминал огромный, заостренный вверху парашют. Изнутри доносились конский топот, ржание, аплодисменты и дикие, на непонятном языке, выкрики. Серые полотнища купола вздрагивали.
Зина подошла к афише: выступал осетинский артист Али-Бек Кантемиров.
Зина обожала скачки и лихих наездников, но погода была прекрасной, и в цирк ей не захотелось.
В многолюдном движении по аллеям было что-то давнее, забытое, дорогое. После замужества она редко бывала в парке и сейчас чувствовала себя как рыба в воде. Но разгуливать одной теперь было как-то неловко.
«Хорошо бы встретить какую-нибудь подружку», — подумала Зина.
Гуляя по аллеям, она пересекла парк несколько раз: никто из подруг не попадался. Зато какой-то богатырского сложения, элегантно одетый мужчина показался ей знакомым. Чтобы удовлетворить любопытство, Зина направилась за ним к тиру, но потеряла его из виду. Барьер тира был густо облеплен мужчинами. Рядом с тиром находился силомер. Возле него также толпились мужчины. Сменяя друг друга, они размахивали молотом, и от удара черный квадратик скользил вверх по рейке с делениями. Иногда квадратик достигал предельной высоты, ударялся в ограничитель, и тогда слышался взрыв и в разные стороны разлетались красные искры. Поблизости находились длинные рычаги, на одном конце которых был противовес, а на другом — подобие спортивного самолета. Возле него было много подростков. Отталкивая друг друга, они протягивали толстому усатому старику билеты и залезали в кабину, опоясывались ремнями. С помощью милиционера старик отталкивал назад неугомонную толпу, потом отходил куда-то в сторону: длинный конец рычага взмывал вверх, и самолетик, переворачиваясь в воздухе, начинал описывать дугу.
Зина села поодаль на голубую скамейку и стала смотреть то на тир, то на самолет. И вдруг у барьера она увидела того самого элегантно одетого мужчину, который показался ей знакомым. После того как он выстрелил три раза (Зина считала его выстрелы), она встала и решительно подошла к нему. Она узнала его: это был старший лейтенант Строгов, обучивший ее приемам самбо и джиу-джитсу.
— Рыцарь, будьте добры, сбейте вон того леопарда, — сказала она, указывая пальцем на стену, где висели фигурки тигров и крокодилов.
— Боже! — воскликнул Строгов и, отдав (точнее сказать, кинув) ружье следующему в очереди, шагнул к ней. — Зиночек, сколько лет! Сколько зим!
Он обхватил ладонями тонкую талию Зины и дважды приподнял и опустил ее, как ребенка.
— Восемь лет, рыцарь, восемь зим! — говорила она, вся сияя.