— Ты сказала «рыцарь», и я сразу вспомнил тебя. Меня, поверь, никто так не называл.
Через полчаса они вошли в сверкающий паркетом, белизной столов и светом люстр ресторан.
Смеркалось. За окнами, как бы играя сотнями двигающихся огней, текла центральная улица города. Из недр ресторана несло запахом восточных блюд; певучие мелодии доносились изнутри высокого зала, с эстрады. Все было так непохоже на будни аэродрома, что Зине казалось, будто она во сне. Давно она не сидела за столом, сверкающим резным хрусталем рюмок и фужеров, среди штатских мужчин в хороших костюмах и дам в вечерних туалетах. А главное, перед ней сидел тот, кто среди всех ее поклонников высился в ее воображении как благородный рыцарь.
В упор, без тени ложной стыдливости, рассматривала она черты его лица, и ей казалось, что они изменились мало. Тот же белесый густой бобрик, оттенявший загар на мужественном обветренном лице, та же гордая посадка головы на крепкой, как бы состоявшей из сплошных мускулов шее, те же спокойные, видавшие виды глаза.
Зина заметила, что, когда он смотрел на нее, в них зажигался огонек радости, но тут же гас; и теперь, как восемь лет назад, ей казалось, что он думает о чем-то своем, ей недоступном.
— Как поживают твои чудесные мальчики… Федя и Саша? — спросила Зина, желая сделать Сергею приятное.
В глазах его вспыхнуло удивление. Он, видимо, хотел спросить, откуда она узнала об их существовании, ведь он скрывал это, но тут же его взгляд опечалился.
— Саши уже нет… Умер.
— Как умер? — воскликнула Зина с искренним участием.
— Так, нелепый случай: жена, директриса моя, недосмотрела… Давай лучше о другом. Помнишь, как мы собирали в горах куманику?
— Ах, Сергей! Не надо об этом! Я не знаю, что бы я отдала, если б вернулось то время… — вздохнула она с чувством.
— Это всегда так бывает. Годы юности из глубины зрелых лет кажутся всегда лучезарными… Закон жизни.
— Ничего ты не понимаешь… — прошептала она, и на ее скривившуюся вдруг губу набежала слеза.
«Неужели еще любит?» — удивленно спросил себя Строгов, и в груди его разлилась приятная теплота. Было отрадно сознавать, что тогда, восемь лет назад, он не обманул доверия этой влюбленной в него девушки и, пересилив себя, остался верен жене и детям, но тут же пожалел, что не бросил тогда жену.
Нет, он не был сейчас очарован Зиной — что в ней особенного? Слишком уж неудачно сложилась его семейная жизнь. Чем дольше жили они с Валентиной, тем все дальше отходили друг от друга.
Присмотревшись к Зине, Строгов нашел, что она по сравнению с его женой, давно уже утратившей свою женственность, выглядела сущей красавицей.
А как Зина смотрела на него!..
Невольно вспомнилось, что его директриса, как называл он жену, приходя с работы, за ужином вместо того, чтобы ласково поговорить с ним, молча жевала, уставившись в одну точку. Даже находясь дома, она всеми мыслями была в своей образцовой школе. А ему, Строгову, так хотелось внимания, женской ласки… Зина же вся была внимание.
Строгов смотрел на нее, и горький опыт семейной жизни нашептывал ему, что из такой девушки, как Зина, не нашедшей в жизни призвания, могла бы выйти хорошая, настоящая жена.
А Зина любовалась своим «рыцарем». Раза три перехватив взгляды женщин, смотревших на него с соседних столиков, она с тайной гордостью подумала: как много дала природа этому белокурому богатырю.
— И академию окончил! — удивленно, будто впервые увидя академический значок, воскликнула Зина, нежно коснувшись лацкана его пиджака. — Наверное, и жена у тебя образованная.
— Даже слишком! — с горечью выронил Строгое.
— А я, Сережа, необразованная осталась, — с сожалением подчеркнула она всю разницу между ним, офицером с академическим образованием, и собой.
— Образованных много, а любящей не найдешь, — задумчиво произнес Строгов и выпил не чокаясь…
— Все вы так говорите… А женитесь на образованных… Мой муж, правда, не упрекает меня, но считает, что не учиться и не работать — безнравственно.
— Предрассудки! — Строгов налил себе вина, — Неужели летчик, просидевший ночь в самолете где-нибудь в пустыне, в тундре, в степи, не вправе, кроме казенного кошта, иметь еще и семейный уют?! А если жена на работе даже по вечерам, если дети без ее присмотра, о каком уюте может идти речь? — Он сказал это выстраданно, даже озлобленно, и его рука потянулась опять к рюмке.
Зина отодвинула ее. А когда пальцы Строгова обхватили стеклянную ножку рюмки и потянули к себе, Зина так сжала его руку выше запястья, что он уступил и вспомнил те дни, когда они, как два схватившихся насмерть барса, валялись на траве.
— Я чую: тяжко у тебя на душе… Чем же я могу помочь тебе?..
«Сколько лет я не слышал таких слов!» — подумал Строгов и повеселел.
Выходя из зала, Зина снова заметила, какими взглядами женщины, сидевшие за столиками, провожают Строгова. «Ну зачем природа так много отвалила одному?» — подумала опять Зина.
Через два дня она вернулась домой. Муж, лежа в постели, обнял и поцеловал ее. Она отвернулась и невольно сжалась в комок: все существо ее принадлежало другому…
Расставаясь с ней, Строгов сказал, что скоро постарается увидеть ее, но где и когда именно не уточнил, а спросить Зина постеснялась.
Все эти дни она жила в ожидании и страхе: а что если он заявится сразу на квартиру, когда муж будет дома? Что тогда станется с бедным Пучковым?
В субботу они действительно увиделись, но совсем не так, как хотелось бы Зине. Строгов приехал на аэродром вовсе не к ней, а по своим делам. Он увидел ее, когда она выходила из душа, что соорудил Громов позади мазанок, на задворках. Строгов даже не подошел к ней: не то пощадил ее женскую стыдливость (Зина выглядела как русалка: волосы ее были распущены по яркому халату), не то ему было не до нее. Скорее всего — последнее.
Зина подняла в знак тайного приветствия руку, поиграла пальчиками. Строгов, а за ним и офицеры скрылись за тесовой стеной душа.
У аллеи пирамидальных тополей (год назад Громов приказал рассадить их по шнуру) Зина остановилась.
Из-за тесовой перегородки виднелась только фуражка Строгова и половина его лица. Но вот над головой вскинулась и его рука и, открыв кран, поиграла пальцами под струями воды. Видимо, Строгов хотел определить, тепла ли вода. Как только его рука опустилась, к дождю еле дотянулась другая, более короткая. Судя по тому, что Строгов и два подполковника вышли, это была рука майора Шагова.
Едва увидев офицеров, выходящих из душа, Зина резко отвернулась и быстро пошла домой. У своего саманного домика она невольно обернулась. На шаг впереди офицеров к стоянке самолетов шел Строгов.
В походке, в движениях рук, в гордой посадке головы чувствовался не просто летчик, но и хозяин аэродрома. Майор Шагов, маленький и коротконогий, бежал за ним вприпрыжку.
Зина улыбнулась.
И вдруг, как выстрел, мелькнула мысль: «А ведь он обманщик!.. Не может быть, чтобы он, теперь уже майор, приехал в училище на старую должность. Да и сопровождают его подполковники. Тут что-то не то!»
В лагере было не принято удовлетворять женскую любознательность; на все, что касалось служебных дел, офицеры отвечали односложно: «Не знаю». И Зина ничего не узнала от офицеров. Но ей сказали, что «главный майор» и подполковники приехали на «Победе», которая стоит у столовой. Шофер-то уж наверняка знает, кого он возит.
Молодцеватый, с пилоткой набекрень, шофер сказал ей:
— Это, девушка, наш новый батя…
— Ба-а-тя? — дивилась Зина. — Разве может майор быть батей и для полковников?
— Поневоле, девушка… На реактивных истребителях не все генералы и полковники могут летать… Взлетит ваш пожилой орел, а на звуковом барьере из него труха посыплется…
— Нахалист! — Зина резко повернулась и пошла домой, довольная, что поняла намек болтливого водителя.
«Неужели и вправду Строгов будет начальником училища?» — подумала она, и сердце ее сладко заныло…