Ей казалось, что механики ненавидят ее и из ненависти к ней действуют недостаточно энергично. Ходят, как сонные, когда надо бороться за жизнь тех, кто находится под опрокинутым фюзеляжем.
— Ну, что же вы медлите? — страдальчески спрашивала она механиков, которые откапывали кабину.
А когда Корнев, словно контуженный, вылез из утробы самолета, Зина поняла, что мужа нет в живых.
И только теперь она поняла, кого потеряла. Словно яркий, идущий из глубин ее существа свет озарил короткую жизнь с Пучковым. Она вспомнила, как сразу же после знакомства он боялся выпустить ее руку, будто согревал ее, как радовался, когда она вернулась из Крыма, как сокрушался, когда она затевала скандал без всяких причин. И все, что проносилось сейчас в ее памяти, было горьким, посмертным укором ей. Это она, она сама погубила его… Он так волновался, всю ночь отвоевывая ее у Строгова, что забыл повернуть перед вылетом какой-нибудь рычажок… Он ведь так часто рассказывал, каким внимательным надо быть в авиации, а сам… Или с горя решил уйти из жизни?..
И, точно казня себя, будто в агонии, она все откидывала и откидывала песок, сдирая с пальцев длинные, наманикюренные ногти…
Замешательство, возникшее среди механиков после того, как Корнев в полной растерянности вылез из бомболюка, длилось всего несколько секунд.
Видя, как Зина одна отбрасывает песок, Корнев на руках вынес ее из ямы и поставил на это место троих механиков с лопатами. Четверо других откапывали кабину с другой стороны фюзеляжа.
Лопаты начали ударяться о металл. С песком и камнями начали выбрасывать и битый плексиглас… Еще минута, и будет открыт доступ к пострадавшим. Но Корнев, руководивший спасением, не радовался; как ни глядел он в кабину из бомбового люка (в броневой спинке кабины есть окошко, в которое подергиваются тросы), ничего там не видел, кроме песка, камней и обломков вдавленного внутрь плексигласа.
Противокапотажная рама — стальная дуга над головой летчика- инструктора, правда, была погнута незначительно, но Корнев сразу понял, что на этот раз она и не могла бы спасти. Самолет при посадке не просто скапотировал, но по инерции, после переворота через нос, скользил по земле, да так вспахал ее, что нос фюзеляжа увяз почти по крылья.
«Даже если грунт мягкий, — думал Корнев, — все равно их смяло. Но если в кабину вошел песок, их должно было прижать ко дну. Почему же их нет? Неужели выбросились с парашютом?»
Запыхавшись, к Игорю подбежал Громов. Он так и не смог поднять самолет домкратами, вязнувшими в песке. Лицо его было в пятнах, то бледных, то рдяных, как мак.
— Слушай!.. — сказал он глухо. — Князев предлагает зацепить трос за стабилизатор или за броневую стенку кабины. Вытащим самолет из земли. Грузовики помогут…
— Правильно!
Подъехал грузовик. С подножки соскочил майор Шагов. Увидев распахнутые настежь створки бомболюка, механиков, стоящих на высоко поднятом стабилизаторе, он скомандовал:
— Р-разойдись! Почему не ждете комиссии? По каким признакам теперь вести следствие? Разойдись!..
Народ лениво расступился, но через минуту сомкнулся.
— Формуляры арестованы? — спросил майор.
— Так точно… — подошел к нему Корнев.
— А механик?
— Он здесь…
— Арестовать! Где он? Дайте мне его…
Кто-то окликнул Громова. Тот подошел и остановился рядом с Корневым.
— Вы?! — изумленно спросил майор и, как бы не веря собственным глазам, повторил уже погасшим, сникшим голосом: — Вы?..
Старшина Громов виновато опустил голову. Майор Шагов с гневом спросил Корнева:
— А вы… вы контролировали машину механика перед вылетом?
Длинные руки «технаря»-работяги вытянулись по швам, но он молчал.
— Я не позволил ему копаться в своем самолете. У меня были для этого основания, — не поднимая головы, сказал Громов.
— А вы как на это реагировали, товарищ те-ех-ник? — Майор сделал нажим на последнем слове, будто хотел подчеркнуть, что перед ним так, с позволения сказать, техник…
— Я доложил Пучкову, а тот дал мне другое задание.
— Кто теперь проверит, давал вам Пучков такое задание или не давал? — вскипел майор. — Выкручиваться? Вы арестованы! Оба! Эй, Князев! — Майор кивнул самому великорослому механику, приехавшему сюда на мотоцикле, приказал ему: — Отведите арестованных в караульное…
«Неужели после нельзя было арестовать?» — подумал Корнев.
Но дисциплина есть дисциплина, и он промолчал.
— Слушай мою команду! — дико глянув на Шагова, закричал старшина Князев. — Всем на тросы! Шоферы, давай!
Шагов побледнел.
— Вы тоже арестованы. На десять суток!
— Слушаюсь, товарищ майор! А сейчас и вы помогите нам тянуть трос. Людей спасать надо…
— Кто вы такой? Тут старшие есть!
— Я механик самолета генерала Тальянова! Теперь у нас три автомашины, мы вытащим самолет. А вы… можете подавать команды?.. Можете взять руководство на себя?
Шагов молча отошел к автомашинам и взялся за трос, но взвалить на себя руководство спасением не захотел…
В полузабытьи Зина лежала вверх лицом около мотоцикла Князева, когда вокруг закричали:
— Живы! Они живы!..
Она бросилась к самолету и увидела мужа… Его вытаскивали из носа фюзеляжа. Оказывается, когда самолет опрокидывался, оба сидевшие в кабине свалились в носовую полость фюзеляжа. Шпангоуты и обшивка выдержали, они остались живы…
— Мы их откапывали, а они давали храпака в излюбленном месте Желтого! — пошутил Ершов, сияющий и счастливый, когда машина скорой помощи обдала механиков дымом мотора.
Зина тоже радовалась, но и Чернов и фельдшер отмахнулись, когда она пыталась сесть в машину рядом с мужем, который, по всей видимости, был без сознания.
— Нам четверым не уместиться, — сказал ей фельдшер эскадрильи, приехавший со старта к месту аварии одним из первых. — Приходите в госпиталь…
Зина вытерла слезы и пошла к поезду.
Через час к месту аварии приехали генерал Тальянов и полковник Грунин, несколько инженеров. Их сопровождал командир эскадрильи капитан Гурьянов.
Причину вынужденной посадки им было установить не трудно: Громов во всем сознался.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
По предложению полковника Грунина сразу же после того, как поломанный самолет отбуксировали на стоянку, состоялось комсомольское собрание.
Начальник политотдела считал, что каждый случай аварии необходимо обсуждать.
Объявив собрание открытым, Корнев кратко изложил суть дела и, повернувшись к Громову, спросил:
— Почему, когда я подошел, ты солгал, что у тебя только хомут ослаб?
— Боялся, что ты увидишь прокол на переходнике, доложишь Пучкову и машина будет отстранена от полета…
— Значит, пусть лучше рискуют летчик и инженер, чем ляжет тень на твою репутацию?
Молчание.
— Нет, это интересно: отвечайте, старшина, — посмотрел на Громова полковник Грунин, сидевший в президиуме рядом с сержантом Ершовым.
— Я не думал, что произойдет авария.
— Не выкручивайтесь, — сказал Грунин, — отвечайте на вопрос прямо: почему, заведомо зная о серьезном дефекте, вы решили выпустить машину в полет?
— С дефектом я не выпускал. Я устранил неисправность, а потом уже…
— Ясно! — выкрикнул Ершов. — Ты, Громов, хотел расквитаться с Пучковым, поэтому и замазал дырку для блезиру… Чего мы нянчимся? Надо передавать это дело в военный трибунал!
— Правильно!.. — загалдели механики.
Громов поворачивался в сторону тех, кто возгласами поддерживал предложение Ершова, и лоб его медленно покрывался испариной…
— Товарищи… — оправдывался Громов, — не мстил я Пучкову. Я даже надеялся, что он напишет мне аттестацию в академию. Я днем и ночью мечтал об этом…