И вдруг у меня мелькнула мысль: «Может быть, Кочетов и Воронин — одно и то же лицо?» Мне было известно, что некоторое время и Алексей Тимофеевич также выполнял обязанности рассыльного. Боевые награды он получил, наверное, позже. Однако это только догадка.
История с катером «308» мне понравилась, и я решил о ней написать.
Рассыльный Тимофей Кочетов, молодой матрос с добродушным веснушчатым лицом, сидел на ящике с гранатами и, облокотясь на пулемет, рассеянным взглядом смотрел то на торчавшую из воды трубу затонувшего парохода, то на катер, медленно подходивший к причалу. Катер-тихоход, закоптелый, громыхая и отчаянно дымя, наконец, встал к стенке.
— Ну и посудина у вас, товарищ мичман, — недовольно сказал Кочетов, спрыгнув на палубу катера. — Как наш штабной самовар. Пыхтит, кряхтит, а все ни с места. Битый час жду, чуть не заснул. А у меня каждая минута на учете, сами знаете…
— Еще бы не знать! — ответил командир катера, рослый, плечистый красавец моряк, насмешливо посматривая сверху вниз на неказистого Кочетова. — Ну выкладывайте, какие новости?
— Ишь канцелярист! — с обидой вмешался в разговор высунувшийся из люка моторист. — Не приучится, как вести себя на порядочном корабле, а тоже — в критику… Опять наследил на палубе, каждый раз после тебя приборку делай.
Мичман резко повернулся, но голова моториста уже нырнула обратно, и только из-под палубы доносилось невнятное ворчание. Усмехнувшись и покачав головой, командир снова обратился к посыльному:
— Слушаю.
— Старший лейтенант приказал перевезти боезапас на остров, — Кочетов на секунду замялся, с трудом припоминая мудреное название, и скороговоркой выпалил:
— Ассуари.
— Лассуари? — переспросил мичман.
— Вот-вот, Лассуари, — уже твердо повторил матрос. — Товарищ Вдовин так и сказал: рабочему катеру «308» принять ящики с боезапасом и пулеметы и перебросить на этот… на Лассуари для десантников, мол…
Мичман молчал в раздумье.
— Если вы сомневаетесь, что не продукты на этот раз везти, — опять заговорил Кочетов, — так это потому, что все другие катера в разгоне.
— Где боезапас? — живо перебил мичман, видимо, задетый объяснением Кочетова.
Минут через двадцать ящики, пулеметы и автоматы были погружены. Расчихался мотор, и причал снова окутался дымом.
— Ну зачадили… — махнул рукой Кочетов, выбрался на стенку и медленно побрел к командному пункту. «Сегодня же у Вдовина попрошусь в морскую пехоту, — решил он. — Тогда узнает этот Демин, что и я не лыком шит. Подумаешь, чистюля: „Наследил“».
День был жаркий. Легкие волны ласково набегали на песок, матово поблескивавший под яркими лучами солнца. Совсем еще недавно сюда приезжали ленинградцы целыми семьями в воскресные дни на отдых. Бронзовые стволы сосен, словно стройные мачты, вздымались к светлому небу, и весь берег, круто возвышавшийся над водой, казался огромным кораблем, вышедшим в дальнее плавание.
Тимофей Кочетов шел не спеша, наслаждаясь непривычной для последних дней тишиной, и на его добродушном лице расплылась блаженная улыбка. «Вроде и войны нет», — думал рассыльный.
Неожиданно за лесом послышались сухие выстрелы. Матрос помрачнел и прибавил шагу. Но вдруг остановился, круто повернулся и, побледнев, со всех ног кинулся обратно к причалу.
Причал был пуст. Лишь слева по-прежнему высовывалась из воды почерневшая, исковерканная труба. На горизонте виднелся дымок знакомого катера.
— Э-гей! — закричал почти плача Тимофей Кочетов.
— Чего орешь? — послышалось в ответ с соседнего причала. — Врагов перепугаешь, штабист. Глоткой воевать надумал.
Матросы, возившиеся у зенитного орудия, пересмеиваясь, наблюдали за странным поведением рассыльного. Кочетов несколько секунд метался по причалу, странно взмахивал руками, словно вспугнутая птица, потом стремительно побежал к лесу.
Запыхавшись, хлюпая вздернутым носом, он влетел в землянку, чуть не сбив с ног часового, и, с трудом переводя дыхание, просипел:
— Где командир?
Худощавый телефонист спросил:
— А что, случилось что-нибудь?
— Где командир? — дрожащим голосом переспросил Кочетов.
— Все на НП-три ушли. Через полчаса вернется. Может быть, вызвать?
Телефонист потянулся к аппарату, но, когда оглянулся, в землянке уже никого не было.
Мичман Павел Огнев после ухода Кочетова некоторое время молчал и, прищурившись, вглядывался в спокойную гладь залива. Потом вызвал наверх моториста.