Гром в виде телефонного звонка грянул вечером двадцать девятого августа совсем неожиданно.
Глава 23
– Светка, – в трубку кричала Лена, – Светка, мама умерла.
Я молчала, кажется, речевой аппарат напрочь отказался подчиняться, сильно кружилась голова, в ушах стоял звон. Чтобы не потерять равновесие и не упасть, пришлось ухватиться за косяк двери.
– Светка, ты что молчишь, тебе плохо?
Наконец мне удалось взять себя в руки:
– Как это произошло?
– Повторный инсульт. У нас жара страшная была несколько дней, и у мамы скакало давление, сегодня целый день сбивали, вроде бы снизили. Захныкал маленький, я ушла его укачивать, Игоря дома не было – находился на работе. Спустя минут пятнадцать зашла к маме, а она уже не дышит, видимо, резко встала.
– Я выезжаю немедленно.
– Может не надо? Тебе рожать скоро.
– Нет, приеду. Мы с Софьей приедем.
С большим трудом мне удалось убедить Сашу отпустить нас с дочерью на похороны мамы.
– Я не смогу с тобой ехать, – по привычке наклонив голову набок, говорил муж, – не отпустят – завтра генерал приезжает из Москвы с проверкой, попробую, конечно, обратиться с рапортом, но мы не на гражданской службе, слёзы не помогут. А одной тебе добираться да еще с пересадками – большой риск.
– Я с Сонечкой хочу поехать, – возразила я, – ты же знаешь, она боевая девочка, если что – знает, как нужно себя вести.
– И всё же Софья еще слишком мала, чтобы оказать какую-либо помощь.
– Хотя бы людей позовет на помощь… Да и с бабушкой пусть попрощается.
– Хорошо. Только звони мне по приезде и каждый вечер.
Саша сам купил билеты на самолет рейсом до Новосибирска, а там до Барнаула мы добирались попутной машиной. Посоветовавшись с сестрой и зятем, мы решили хоронить маму второго сентября – ждали приезда родственников из Казахстана, отец тоже изъявил желание попрощаться с бывшей женой, он добирался из Мурманска. К вечеру тридцатого августа, я была взвинчена необычайно, безудержно ругала себя за то, что оставила маму, уехав с Сашей. И, не замечая сидящую рядом дочь, после долгого сдерживания эмоций, наконец, разразилась потоком слез: «Мама, мамочка моя, прости меня, прости».
– Что это? Ты поранилась? У тебя ноги в крови, – закричала Софья.
Да, из-за сильного стресса началось кровотечение и отслойка плаценты – в результате меня спешно, под сиренной, повезли в роддом. После экстренного кесарева сечения у нас Сашей появился сын, рожденный на три недели раньше срока в последний день уходящего лета.
Вот так и бывает в жизни: на смену одним поколениям приходят другие. И эти другие ходят по тем же улочкам, где когда-то ходили их предки, а может, они строят дома, предприятия, дороги там, где когда-то ушедшие в небытие сеяли рожь, вели сражения, любили и рожали детей. Приходят новые поколения, принимают из рук в руки родную землю, обустраивают её и организуют свою жизнь уже по другим законам и правилам. И этим новым дела нет, что здесь тоже когда-то жили люди – счастливые и несчастные, добрые и злые, богатые и бедные, похожие и непохожие на них.
Нас выписали из роддома второго сентября, но перевели в детское отделение больницы, где я по договоренности с главврачом должна была появиться сразу после похорон. На поминках в столовой состоялся долгий разговор с отцом, только сейчас мы по-настоящему ощутили, как нам все эти годы его не хватало. Папа был чрезвычайно подавлен, бесконечно просил прощения за то, что когда-то бросил семью, оставил маму, которую так и не сумел разлюбить, клялся, что всегда помнил о ней и о дочерях. Детей, кроме нас, у него не было, и та история, из-за которой он ушёл к другой женщине, не более чем увлечение, прошло оно – и вскоре расстались.
– Почему же ты не попробовал вернуться к нам, ведь мы же любили тебя и ждали? – спросила я.
– Мама не смогла простить. Думаете, я не просил прощения, не уговаривал ее забыть все прошлое и разрешить вернуться? Много раз просил. Только вы же хорошо знаете свою маму, – и поправил себя, – знали: если она что-то решила, переубедить невозможно. Сказала: «Смог предать один раз – сможешь и другой. А травмировать детей не позволю». По-моему, она в отношении меня никогда не переставала быть учительницей, моей любимой учительницей. Всегда пыталась держать марку, не хотела вспоминать хоть иногда, что она еще и женщина. Вот так. Поэтому я и уехал, как в сказке, за тридевять земель, не хотел причинять боль ни вам, ни себе.