Пролетавший на восток бомбардировщик, однако, так и привораживал к себе его, Антона, взгляд; видимо, от солнечных лучей и также в отражении от набело заснеженных полей самолет был лучезарно-серебрист и, словно несом и легкокрыл. Да неожиданно зашлепались вокруг него и с некоторым запозданием запукали — шарообразно-ватные купола разрывов зенитных снарядов. Значит, чудо: самолетик-то оказался нашим!
— Видишь: ведь советский полетел обратно, — взволнованно, с небрежностью уже сказал Антон отупевшему немцу. — Ну, кумекаешь?
Грел морозец щеки Антона, и они горели.
И еще он заметил, что от бомбардировщика, будто отделились-проблестели чешуечки, или струйки, серебра, но не придал этому никакого значения, тем более, что эти струйки тотчас и пропали, развеялись из поля зрения, в то время как летящий самолет еще обкладывали белые шапки разрывов, и возникла боязнь за него.
Когда ликующий Антон заскочил в избу, он застал здесь, похоже, диковинную мессу: перед Анной и иконами, стоя и крестясь, торжественно, молодо и страстно читал нечто молитвенное, церковное, или собственное, сочиненное благообразный священнослужитель, дьяк, знаток своей профессии (что выдавали внешняя смиренность в его обличье и духовная риторика). Это был, вероятно, один из побирающихся ныне церковнослужителей — с обнаженной залыселой головой и с заплечной холщевой сумкой на лямке.
— Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние Твое, победы благоверным людям на супротивные даруя, и Твое сохраняя крестом Твоим жительство, — прочел дьяк. А затем другое: — Ангеле Божий, хранителю мой святый, на соблюдение мне от Бога с небесе данный, прилежно молю тя: ты мя днесь просвети и от всякого зла сохрани, ко благому деянию настави и на путь спасения направи. Аминь.
Даже трехлетняя Танечка притихла за столом, положила по-взрослому ручонки и глядела с удивлением то на бородатого дядю, строго читавшего что-то, то на прослезившуюся отчего-то маму, то на посерьезневших Веру и Сашу, только что выстругивавшего ножичком какую-то самоделку.
Уже появились слухи о том, будто бы некоторые ржевские попы присягнули новой, оккупационной власти; отказавшиеся же ей присягнуть и сотрудничать с ней церковники были казнены, несмотря на их духовный сан. Что будто бы во Ржев уже Гитлер прилетал и он-де высказал свое желание: именно на месте Ржева потом сделать русскую столицу, а Москву сравнять с Землей. И правда была та, что немецкие солдаты уже весело поговаривали о том, что им дан приказ превратить и Москву в доподлинный пустырь.
Отчитав молитву и не двигаясь с места, неизвестный дьяк мял в руках потрепанный заячий треух.
Анна стыдливо, опомнившись и опуская глаза, поблагодарила и сунула ему в ладонь протянутую три картофельных лепешки, ломтик хлеба и ломтик сальца.
— Чем могу отблагодарить — не обессудьте нас… Обобрали уж… Самим нечем жить. При стольких-то ртах…
— Вижу, матушка, не мучься. Да спасибо за какое ни на есть вспомоществование, каким поделилась ты… Поклон тебе низкий. — Поклонившись, гость запустил в суму, как в большой карман, принятое подаяние.
— Много вас, просящих, теперь ходит так… Обездолен люд совсем.
— Потому я говорю вам: единой верою служите избавлению от супостата. Знайте и носите в своем сердце правду. Волюшка воротится вместе с зарей.
Глубоко вздохнула Анна:
— Ночь настала, зачернила все; не мережет свет. Суженых не видно. Долго ждать, наверное.
— Матушка, не убоись. Москва живет, она не склонит головы. Да придаст бог силы матерям и всем мученикам. До свиданья. — И он ушел, точно растворился. Точно его вовсе не было. А было это лишь одно какое-то знамение, неспроста явившееся к Анне.
Анна вслед ушедшему перекрестилась, устыдившись, пожалев его в душе. Ведь если по-серьезному считать, хотя она до революции заучивала в школе, культивировавшей православие, догмы богословия — закона божьего, она в жизни дальше этого не пошла и не стала истинной верующей патриоткой; никакого времени у ней не оставалось от хозяйства, колхоза, огорода и семьи для того, чтобы постоянно много и заумно, на все откликаясь, веровать в религии, подобно иным послушницам.
Она также и сейчас смотрела на культ вероисповедания, ближе не подвинулась к нему, как ни невзгодилось повсюду. Но, как и многие отчасти молившиеся женщины, она, видимо, по чисто бабьей привычке и слабости (боялась все порвать) также придерживалась лишь частично бытовой веры; старалась как-то соблюдать, но не соблюдала здесь все привычные обряды. Они, маловерующие по существу, ходили в храм для того, чтобы службу посмотреть, послушать песнопение, все равно что на занимательное массовое представление или в кино, или же на девичьи посиделки; так, слушая церковных утешителей, молилось — только от случая к случаю, как придется, — большинство молившихся. И крестили еще детей по заведенному некогда обычаю, чтобы, не дай бог, ребенок не был и не умер некрещеным, — будет грех. И своих ребят Анна туда, во Ржев, таскала, чтобы окрестить. Ей вспомнилось: раз еще Антон махонький на обратном пути домой жаловался со слезами, что устали ножки — не идут и приседал, и оттого-то, должно быть, у него в паху образовалось вздутие-желвак. Потом он рассосался, пропал постепенно. Само собой.
Но теперь и даже то немногое — посещение церквей и моления — порушилось. Людям обездоленным действительно, наверное, нынче нужны не эти поклонения. Врага в слезах не утопить. Слезами горю не поможешь. Это правда.
Анна позадумалась, ушла в себя, осмысливая хоженое-перехоженое. И, наверное, поэтому не разделила радостного возбуждения Антона от наблюденного им пролета нашего самолета.
IX
А вечером Наташа принесла (с расчистки большака, куда немцы выгнали группу жителей) будоражащую новость: наш самолет накидал свежую газету «Правда» с напечатанной речью Сталина — был парад на Красной площади 7 ноября.
— А-а! — всплеснула руками Анна. — Неужели такое может быть? — И порозовела даже.
— Отчего ж не может, мам? Смешная ты!..
— Отмечался, стало быть, праздник революции? В Москве?!
— Надо думать, что не зря.
— То-то, значит, как я в поднебесье этот самолетик углядел, — возбужденней сказал Антон, — я очень удивился тому, что будто выпрыснулись из него какие-то серебристые опилки. Кто ж разберет.
— Интересно, доченька: кто-нибудь уже читал газету?
— Матвей Буланков нашел ее, — сказала Наташа. — Да что: влип по уши в нее — не схавал тишком. И нюхастый Силин уж набросился — отобрал ее. Загрозил наганом. Да засадит в карцер каждого, у кого только увидит это.
— И сама ты не поискала? — спросил Антон у сестры.
— Поглядывала — не увидела. Говорят, газеты унесло за Сбоево.
— Вот хотя бы подержать ее в руках, — сказала расстроенная Анна.
— На лыжах бы махнуть — недалече… — предложил Саша.
— Если взять левей Турбаево, — сказал Антон.
— Да, да, — поддержала Наташа. — Туда, аж к Седникову — деревне.
— Саш, ты как настроен: прогульнемся туда утречком?
— Всегда готов! — обрадовался младший брат. — Заметано.
Но Анна уже заумоляла их:
— Ой, детушки, не рискуйте жизнью. Я боюсь за вас.
Итак, пораньше братья вдвоем отправились на лыжах на поиск газеты. Проскользили по снежным полям восточней километров шесть — к разъезду железнодорожному, до балки, куда, возможно, отнесло листовки, и там, немало исходив вокруг, отклоняясь от деревни и дорог (во избежание опасных встреч с немцами). И только нашли часть газеты «Правда» (уцепившуюся за бурый кустик полыни) с напечатанной речью Сталина и его портретом. И то было ладно. С такой находкой, очень важной для всех, возвращались с невообразимой веселостью и жуткостью. Потому как, слышалось, где-то постреливали и будто тонкосвистящие пульки пролетывали мимо, дразня.
А в предвечерье, — едва Кашины дома прочли найденную газетную полосу, — к ним зашла тетя Поля. Вся — с замысловатой предприимчивостью. Стала подлаживаться с уговором странным: нельзя ли, сынки, уважить просьбу поселившегося у нее немецкого офицера, еще совестливого, верно, — дать ему хотя бы посмотреть газетку. Правда всем нужна.