По ночам возвращавшиеся ленинградцы ночевали около костров. Их было немало. На каждом плоту было по четверо взрослых – было так решено; а на плоту Усачевых плыла еще мать с чтерыхлетней дочерью.
Как к Бую подплывать река Кострома враз уширела еще из-за одного притока. Течение убыстрилось, плот вдруг поперек поставило. Лизавету с шестом в воду сбросило. Та отчаянно выкарабкалась вновь.
Впереди была плотина – место трудное. Командир возвращенцев – женщина крутая – влезла на плотину и давала отсюда знаки управленцам плотов, куда им рулить. Так миновали очередное препятствие.
У Лены сначала были сапоги от коньков. Как-то взяла их. Потом кто-то валенки ей сунул. Потом оказалась босиком уже.
В Буе возвращающихся ленинградцев ждали товарники. Лена поехала за пропуском в Ярославль, за его оформлением. На него были документы. С ребенком ее устроили в Доме крестьянина на ночлег. И она сумела Дашу потерять. Ей она только сказала:
– Постой. Никуда не уходи. Пока получаю пропуск.
Вышла из здания – девочки нет. Туда, сюда. В милицию примчалась. Выводят ей девочку лет двенадцати:
– Ваша?
– Да вы что?!
Пришла в Дом крестьянина и тут – ее дочь четырехлетняя. Нашлась. Даша было засмотрелась на витрины, продвигаясь вперед по тротуару – и запуталась, не зная уже, куда идти. В конце концов, ее и привела в Дом крестьянина одна девушка, обратив внимание на потерянную.
Ко времени отхода в Ленинград поезда Лена не успела выкупить продукты. Она и Даша были голодны. Одна пассажирка разложила еду на столике, села, стала есть.
– Ну, что, дочка, хочешь тоже есть? – спросила она у Даши.
– Хочу! – ответила она твердо.
– Бери, угощайся, – угостила ее добрая женщина.
– А маме можно? – спросила невинно Даша.
И Лене кое-что досталось. И от соседок тоже. Так и прокормилась Лена с дочерью. Двое суток они ехали в пассажирском вагоне.
По приезду в Ленинград встретились они у тети, не выезжавшей в эвакуацию, кроме ее дочери, теперь тоже приехавшей. Лизавета приехала раньше на несколько дней. Прежней жилплощади у Усачевых уже не оказалось. Она, хоть и была забронирована, как полагалось, и ее никто не имел права продать, управхоз продавала и обирала квартиры. За это ее осудили на 10 лет. Вскорости Лизавете дали комнату от общежития «стальконструкция». Вселились сюда.
Никаких запасов, ничего у Усачевых не было, даже были украдены 3-4 куб. дров, хранившихся в подвале. И что характерно, как обнаружилось, в Ленинграде почему-то чаще горели во время налетов немецкой авиации большие угловые здания, которых никто не гасил во время блокады: просто некому было гасить пожары.
Город, о котором там, вдали от него, было столько нежных воспоминаний, явился перед Леной весь разрушенный и грязный, просящий руку помощи себе не меньше, чем люди, пережившие блокаду и потом разлуку с ним. От отчаяния Лена направилась в известный ей военторг, к начальству, попросила:
– Пожалуйста, направьте меня куда-нибудь. Вы можете.
– О, только что Выборг наши взяли. Езжай туда!
В Выборге военный завпрод распорядился на ходу:
– Принимай пока ларек!
Машинки нет – не стучать Усачевой пока по буквочкам. Однако вскорости, когда она поосвоилась в новом качестве, ее стали рвать на части; просили сделать что-то нужное, срочное. Давай туда, давай сюда. Да поживей. Так попала в политотдел 59-й армии. Наступило перемирие с Финляндией – она вышла из войны, и эту 59-ю армию перекинули неожиданно на 1-й украинский фронт.
Сборы для того, чтобы передислоцироваться, были срочные, было не до никаких размышлений, и Лена, как вольнонаемная, уехала с частью без дочери, о чем потом, спохватившись, пожалела. Потому как питание в военной части для ребенка было бы намного лучше. Несомненно.
Уже к рождеству они попали в Польшу. Вышли на Краков.
Это было при политотделе армии 7-е отделение по работе с мирным населением и войсками противника. В нем служили восемь офицеров и шесть солдат. Был технический офицер, отвечающий за передачу – плюс пленный немец. Была полуторка с громкоговорящей рацией. При ней был и Вилли – Голландец. Он в 1942 году сдался в плен советским войскам на Волховском фронте. Высокий, красивый. Стал служить при политотделе и даже ходил с автоматом – ему разрешили.
В отделении этом женщины не служили, а в политотделе были 3 женщины в здании и две вольнонаемные.
Раз полуторка громкоговорящая попала в расположение немецких войск. Так удирали через пашню, моля лишь об одном – чтоб только мотор автомашины выдержал нагрузку.
И в Словакию они заходили, и в Мюнхене были.