Однако удачно продемонстрированный им фокус, не более того, перестал казаться интересным, только Солдатов, как заводной, принялся повторять его, наигрывая его друзьям-сослуживцам Антона, пришедшим попрощаться с ним. И он стал уж следить за ним бдительно, чтобы тот не нагрузился шибко, а скорее проспался.
И хуже всего было то, что сержант Коржев, напарник Кашина по работе, сообщил ему осведомленно за столом:
– Учти, замполит на тебя очень обиделся.
– Майор Голубцов? За что?
– Как же, говорит, что ты якобы всю стенку в клубе оголил: свои портреты, что рисовал, посымал. Чуешь, друг?
– Да, слушай, ничего похожего: взял лишь один поздний для того, чтобы было что показать при поступлении в художественную школу.
– Он сказал, что ты мог бы и еще что-нибудь легко нарисовать, если есть талант. Для себя-то…
– Я и рисовал было для себя портрет. А потом вывесил, как упросили все меня… Но я и не знал о своем этом отъезде – времени осталось, право, мало. Да и неизвестно: будет ли теперь?
Странный все-таки был Голубцов. Вроде бы по должности политработника, какую он занимал в части, ему полагалось знать военнослужащих, как самого себя. Между тем, когда Антон недавно обратился к нему за помощью, он оказался незнающим и незаинтересованным лицом в такой ситуации; он был вообще в стороне, – даже не знал подробней истории его появления в военной части. Нет, он никогда не сделал ему ничего плохого; только был крайне сух, мелочен, придирчив, казалось, не только по отношению к нему.
Антон сам очень переживал все это, факт, – что неверно восприняли сделанное им и придали тому иное значение. Есть ли выход тут? Он ломал голову над этим и ничего лучше не придумал, как попросить Тамонова, художника, выручить: нарисовать взамен тоже портрет маршала, – не хотел, чтобы потом говорили плохо о нем.
– Странно! И он заметил-таки что одного портрета не стало? Там же несколько моих…
– Да, спросил, почему опустела стенка? Что такое? говорит: дескать, взял имущество общественное… Непорядок.
– Во, как! Выходит, почти воровство? – Антон как на иголках сидел.
Ну, час от часу нелегче! Нелепые выдумки… Жаль – поздний час для того, чтобы пойти к замполиту и хотя бы объясниться на этот счет с ним.
– Ай, – Коржев махнул рукой, – ты, Антон, не думай о том, не волнуйся зря! Езжай себе спокойно. Нам, верно, тоже недолго предстоит загорать здесь в тепличных условиях, – вот бабки в штабах подобьют – и расформируют нас, увидишь. Что же нам еще – цветочки с умилением собирать, как собирает их старшина Юхниченко?
И Антон с сержантом засмеялись, представив себе то.
И все же неприятный осадок оставило на душе у Антона это недоразумение. Да прибавил ему несказанно хлопот побойчевший Солдатов, который принес откуда-то полное ведро пива, пил его и, выступая неугомонно, все проделывал уже для себя самого упражнение с отходом под парами нагруженного локомотива. Не успокоился он даже в полночь, уложенный в постель: активно противился он сему и порывался к пиву и друзьям. Так что пришлось уволочь ведро с этой жидкостью в отдел к Коржеву. Как Антон убедился лишний раз, взрослые люди вполне сознательно любят, когда их ублажают как-нибудь и чересчур возятся с ними другие; они бесподобно изображают из себя больных, усталых, капризных, даже пьяных, – лишь бы кто заботился о них, сочувствовал им. Особенно, если публика есть на месте. Почему же эти взрослые, порой и не пьяные вовсе и не такие уж немощные на самом деле, как малые дети ведут себя – нужно столько нянчится с ними? Знают прекрасно, что их не бросят? Пожалеют? И ведь совсем здоровые чаще страдают подобной неизлечимой болезнью.
XVI
Узнав, что отправление демобилизуемых солдат из части назначено на завтрашние четыре утра, Коржев предупредил Антона:
– Ты обязательно разбуди меня – я помогу. И провожу.
– И я тоже, – заявил, сверкнув черными глазами, Сторошук.
– Ой, что я разве чемодан не донесу до кузова? – сказал Антон. – Все у меня в готовности…
– Нет-нет, разбуди-ка нас, мы говорим… Пожалуйста!
– Ладно, вы только не забудьте попросить Тамонова, когда тот вернется, нарисовать портрет маршала – взамен тому, который я увожу…