— И еще: когда ты улыбаешься, тебя, верней, лицо твое, очень портят зубы. Дырки черные в них обращают на себя внимание. Чисто психологически. Вставишь зубы — так настроение у тебя сразу будет другое. Поверь мне.
— Была я, Любовь, и на Пряжке… — откровенничала меж тем Кэти. Говорила она резко и как-то сочно.
— О господи! И там ты уже больничничала?
— А то как же! В первый раз именно туда попала. Загребли меня.
— А потом куда?
— Потом — в Болицкого, потом в Скворцова-Степанова и так далее… Ну, понимаешь… Из Бехтеревки меня уже турнули — потому, что в меня там втюрился, могу признать, один талантливейший артист, легкий, светлый человек, а я-то, дура, предпочла влюбиться в невзрачного суетливого врача, который лечил меня… Позор!.. Был, естественно, тарарам… И больше уж меня туда не забирали. Как чуму неуправляемую… Вот так… Уже десять лет я так существую — живу, бесправная совсем; мне было двадцать шесть лет, когда я впервые попала в больницу. Так что юбилей этому получается у меня. Его я отмечаю вином…
— Послушай, Кэти, или Катенька, может, тебе замуж выйти?
— Некогда мне: я вечно попадаю в больницу.
— Будешь супы, каши варить. Варенье апельсиновое…
— Один знакомый директор обещал. Но я все время попадаю в больницу. Хотя все врачи мне говорят, что это излечимо, пройдет скоро.
— Врач должен обнадеживать больного, иначе болезнь не вылечить.
— Так мой папа от него теперь уже в ванну закрывается, когда он приходит к нам.
— Кто: врач?
— Нет, директор этот. Вымогатель. Обещавший жениться на мне. И работу.
— Позволь… а он знает, что с тобой такое?
— Знает. И место рабочее мне уже приискал. Сказал: будешь кассиром. Но уже мамаша моя говорит каждый раз этому благодетелю моему, только он появляется у нас: «знаете, а отца дома нет». А отец мой уже в ванне сидит — закрылся. Потому что директор этот обещальник, вымогает у него какую-то редкую кавказскую марку. Я говорю отцу: «Отдай ее ему! Он хоть на работу меня устроит!» Секретарить…
— А Ванда что ж?
— Муж у нее был такой противный — просто рвотный порошок. У нашей родни, должно быть, есть одно спасение: она от него тоже в ванну — на ночь! — запиралась! Спала в ванне. Представляешь! Развелась потом с треском. Она почти сразу, как вышла, развелась. Сына матери на воспитание привезла.
— А мать ее в Мурманске?
— Она все хотела на квартиру кооперативную заработать. Вот приедет скоро.
— Слушай, чем ты красишься?
— Хной…
— Очень красивые волосы.
— Да я совсем уже белая. У меня седина в двадцать лет уже была.
— И не видно ее. Волосы густые.
— Тут пошла я на фильм «Дожди смывает следы» — и через двадцать минут сбежала из кинотеатра.
— Почему? А мне так хвалили этот фильм. Говорили: наподобие французского «Мужчина и женщина.»
— Там, знаешь, целуются два идиота — до умопомрачения.
— Ну, традиция. Ромен Роллан поддерживал ее в литературе. Мне-то интересно знать, в каком тоне и ключе это сделано, наколько профессионально. Режиссер же реалист, поди? У него притом самый изумительный партнер — самый красивый из балерунов.
— У него за границей была вторая жена.
— Да, вторая. Русская.
— Я не знаю. Об этом у нас не пишут.
«Секретарить. Секретутствовать.»… Слова эти застряли в голове Антона, и он на какой-то момент перестал слышать разговор гостьи и Любы, легко представив себе реальную «рабочую» атмосферу в здании на Охте, где был выставочный зал художников и размещалось — в пристройке — издательство.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
I
Опустошенной Люба вернулась в старый дом к Антону, верному ей по долгу любви и ее достоинству, дающему ей защиту; он уважал ее чувства, их спонтанную вспышку, желал ей лучшей жизни, не смирился с хамством мальчика, решившего вдруг, что зацепил ее легко из-за ее беременности, отчего теперь ей, имеющей гордость, стоит только покориться такой судьбе. Для Антона стало очевидным ее растерянное примирение (или добровольное смирение) со случившимся. Поскольку она сама была виновницей тому. И ее уничижительность в поведении он воспринимал уже как личную трагедию. Потому-то он так уверенно и хотел возвращения к нему Любы. И даже готов был принять ее вместе с неродной дочерью — шел сознательно на это. Ее новый кавалер оказался настолько ненадежен, немужской закваски, самонадеян; он не мог быть надежной опорой, нужным советчиком, оберегателем.
Она же пока продолжала безвольно плыть по воле волн (в то время как перед Антоном вовсю артачилась, обвиняла его во всем, а родным жаловалась на нового ухажера и обращалась за практической помощью именно к Антону).