— Люба, — удивленно произнесла манерная Янина Максимовна, — где это так слышно гремит? У соседей?
— Нет, — ответила дочь. — Даже не внизу, а через этаж внизу, как у соседей. Вот такая слышимость. Это — та квартира, где муж был в заграничной командировке, жена — учительница, а сыночек — очень неуправляемый подросток. Он проигрыватель крутит.
— С ума сойти!
— Пока не сходим, мамочка. И наша Даша, бывает, включает и танцует под пластинки, но старается потише. Надо: занимается хореографией, ритмической гимнастикой. Все понятно.
— Да это ж невозможно жить, если б, скажем, поменяться нам с вами, чтобы вместе жить…
— Что, опять у вас проекты несбыточные? — сказал неприязненно Антон.
— Постой, Антон, — перебила его Люба. — А вы не гремите? Только вы не замечаете. В нашем дворе пенсионеры и детскую горку сломали — такие милейшие старушки, старички: сиднем сидят целые дни на скамеечках у парадных, судачат обо всем и всех… Видите ли, им стало очень шумно от детей. А первоклашкам и нечем заняться зимой во дворе — больше негде погулять, а ведь нужно после духотищи в тесных классах… А сами-то вы разве не встаете и не бродите по ночам и не варите компоты, не едите, не почитываете Чехова, не раскладываете пасьянс, а днем разве не спите по восемь часов кряду? Вон тебе, папочка, и не дозвониться: то не моги звонить, тревожить, то к телефону не подходишь, то ругаешься в трубку телефонную матерно — ни за что… Вы же тоже не сахар… Одичали, что ли?
— Правда, правда. — Павел Игнатьевич покрутил головой, сознаваясь.
— Ну, хватит тебе, — прервал монолог жены Антон, — я проводил уже беседу с Павлом Игнатьевичем на эту тему. Однако об обмене раньше надо было думать. Неотложно. Не кабы да вдруг. Мы ведь двадцать лет назад и позже предлагали вам, да вы отказались наотрез: хотели с семьей сына съехаться. А теперь нам, что же, по живому резать. У нас дочь подрастает. Мала квартира. И подали заявление на улучшение жилья. Ждем результата. Надо же решать вопрос главным образом.
— А им все равно, что ни говори, — опять вспыхнула Люба. И с отчаянием проговорила, поникши на стуле: — Папа, у Антона с сердцем плохо.
— Ай, полно тебе, пожалуйста, жалиться заранее, — запротестовал умоляюще Антон.
— Врачи предлагают госпитализацию, а он не хочет… — Она всплакнула. — Считает, вероятно, что без него остановится производство.
— Ну, если это очень серьезно, — надо лечиться, наверное, Антон, — поддержал дочь отец. — Я-то вас всегда считал…
— Скажите-ка! — по театральному всплеснула ручками Янина Максимовна.
— Я что еще боюсь… Если что… я же не смогу и кооператив свой оплатить… И дочь без всего останется.
— Да не причитай, Любаша… Я еще живой…
— О, Толе, брату, отдай тогда, Люба. — Янина Максимовна игранула глазами. Она отличалась, кроме проявления бесчувствия, еще тем, что поразительно умела говорить невпопад. Ей приличествовало вести себя так, как хочется.
— Что, мама, отдать? — насторожилась дочь.
— Да кооператив этот свой. Он возьмет, оплатит. Мечтает… — мать все еще пуще всего беспокоилась о благополучии сына, а больше ни о ком и ни о чем. Тотчас все сообразила, ухватила.
— Помолчи! — холодно осекла ее Люба. — Ты уже вторично это заявляешь.
— Неужели? Я не думала. — Игранула невинно глазами мать.
— А что ты думаешь? Способна ли думать?
— Избывай постылого, избудешь милого, говорят, — нашлась она, засмеялась как ни в чем не бывало. — Я ж хотела как лучше…
Какое-то переспело земляничное лицо матери выжидательно ухмыльнулось, и дочери стало гадко за свои далеко не идеальные мысли, гадко, что та, мать, вызывала их своей постоянной беспринципностью по отношению к ней, ее семье, ее мужу, ее дочери. И она решилась:
— Антон, я не хотела тебе говорить, но теперь скажу, скажу всем: мамуленька не нашла ничего лучшего, как только что потребовать, или попросить назад, подаренное мне кольцо: она, видите ли, лучше передарит его внучке Галине, дочке Толи, выходящей замуж, — ко дню свадьбы.
Янина Максимовна улыбалась, Павел Игнатьевич заходил по комнате. Антон сказал просто, обращаясь к Любе:
— Где это кольцо? Принеси, верни немедленно. Оно все равно тебе несчастье принесет. Оно дарено не из-за любви, а из-за выгоды.
— Мама, скажи, — обратилась к матери Люба, — так ты из-за него-то и приехала к нам? Возьми кольцо.
— Нет, не только, доченька, я не прошу, — заюлила та, а руки ее сами потянулись за кольцом. Глаза предательски заблестели.
— А сомнений и переживаний, верно, сколько было, Янина Максимовна? — сказал Антон. — И как все просто. Да, сколько вы разные, столько и похожие, право.