— Не то слово, — сказал Антон прямо. — Запустили вы все. Эту опухоль. Пропустили момент для операции. Народ заявление написал — это неуд администрации. ЧП. После этого кому-то нужно уходить в отставку. Кому?
— Видимо, Нине Вадимовне? — спросил директор.
— Почему же ей, а не Николаю Петровичу, возмутителю спокойствия? — отрезал Антон, не смущаясь.
— Ну, ты скажешь еще!.. — вспыхнул, возмутившись, Овчаренко.
В эту минуту в кабинет зашел без стука Васькин. Сел в кресло без приглашения.
— Да он, Николай Петрович, уже столько лет здесь работает, — продолжал Овчаренко. — И в отделе кто десять, кто семь лет отработал — и что ж: им уходить потому, что не сработались с Нечаевой?
— Но ведь в ее защиту люди пишут заявления. Непросто все, — сказал Антон. — Никто их не сбивает, не подначивает, не настраивает. Она не агитирует, ей некогда.
— Да Нина Вадимовна, конечно, по-твоему ангел… — заговорил Васькин. — А эта Мальвина… — матерно выругался он, — ее сбивает.
— Какая Мальвина? — удивился Овчаренко.
— Ну эта… Прохорова… Раздуется, покраснеет от злобы…
— Впервые слышу…
— А эта кривоногая дура?..
— Это кто еще?
— Да Потапова… Гений человечества… Они слапшились.
Но это было уже совсем мерзко так говорить о сотрудницах. Антон не отличался таким развязным красноречием, даваемым сотрудницам за глаза. В его бытность такого не было. Все же уважительней разговаривали, кличек не давали. Впервые пришлось услышать прозвища в устах Васькина, которому тоже дали кличку. Как говорится, клин клином.
Нет, не обладал Антон подобным красноречием, не говорил так убедительно по-мужски.
Огорчительно было то, что недруги обвиняли ее в командном стиле руководства отделом.
— Вот ты говоришь, что Николай Петрович, в издательстве работает много лет, — сказал Антон директору. — А я недавно был на первой офсетной, и технологи стали рассказывать мне, какие издательские работы у них в каком состоянии. Я рассмеялся и сказал им: «Не трудитесь: ведь я уже давно не работаю там. Я по другим делам приехал. Ваш компаньон — Николай Петрович Васькин». «Неужели так?» — удивились технологи.
— Чушь какая-то, недоразумение! — Объявил Васькин. — Вранье. Я бываю там по необходимости.
— Так для вас все вранье, что не вами сказано.
— Успокойся, мы все постараемся исправить и сделать лучше. — Сказал Овчаренко.
— Да уж не старайся ты для меня, только для себя; в тебе ведь сидит украинская закваска: пусть кто-то что-то сделает за меня, а мне неохота ничего делать; проживу и так, спасибо не скажу. При моем увольнении ты что сказал на секретариате Союза Художников, когда у тебя спросили прямо, почему Кашин уволился?
— Про то не помню, — зачастил Овчаренко. — Сказал, кажется, что ты переходишь на другую работу.
— Неправда. Ты сказал, что Кашин не справился с работой. Мне-то сообщили об этом. А сам три месяца оттягивал мой уход, умолял меня еще поработать и не искал мне замену… В общем, вы друг друга стоите… Сожалею, что впутал сюда Нину Вадимовну… И коли уже дело далеко зашло — распалили вы себя напраслиной, отступать вам тошно, так не просто отпустите человека (она сама не станет с вами работать — вы не сахар), так устройте ее по-человечески на подобную работу в другой коллектив, где ей будет спокойнее работаться.
— Не думаю, что мы в чем-то виноваты перед ней, — сказал Николай.
— Приглашая тебя, Николай, на должность, я не темнил — заверял, что в отделе все выпускающие умеют самостоятельно работать — и так и было; производственный процесс отлажен, только никого ты не дергай, не обижай попусту; девчонки и тебе помогут, введут в коллективное дело, не тушуйся — все получится. А теперь ты, извини, заевшись, не хочешь из-за какого-то бзика помочь своей заместительнице найти общий тон в своем разлаженном хоре, хотя это твоя прямая обязанность помочь. Мне скучно слышать жалкие объяснения — увертки. Не мужские. У тебя же, партсекретаря, ведь должно быть больше обязательств перед людьми, чем у меня, беспартийного, а ты вот баламутишь людей, и мне приходится приезжать на их защиту и урезонивать тебя. Получил, так сказать щелчок от тебя за то, что пожалел некогда тебя, обиженного партией.
— Причем здесь это? — схмурился Николай. — Я не могу с ней сработаться. И все недовольны.
— Ты только теперь уяснил подобное?
— Уж, извини, приперло.
— Да, болячка для тебя. И сковырнуть нельзя. Она — член партии. Надуманное что-то. Как у нашей дочери в классе недоразумение. Она круглая отличница, не безобразничает. Но классная делает ей замечания и снижает оценки за поведение — необъяснимое. Видите ли, ей не нравится, как в перемену дочь ест как-то не так, как ей кажется, яблоко. Вздор!