А дома у меня — как прежде: все для него, его; только захоти, руку протяни да возьми все то, что ни пожелается, — молнией исполнится. Только вижу: он сам не свой — пасмурный такой, пришибленный — ходит день, второй. Как по клетке. Сумятится. И густой полумрак у него в глазах стоит. Вижу, что-то непонятное случилось с ним, моим ненаглядным Леней; его будто подменили поразительно: сделался увертлив даже от меня, его душеприказчицы. И как столкнется с моим взглядом испытующим, так сразу ж отвернется от меня, по-отцовски хмурясь. Отчего-то у него задергался нерв на лице, подрагивали руки и по-странному еще заклинивался погрубевший, возмужалый голос. Мне уж было не по себе. И почему-то стыдно за него. И в тоже время жалко его. Я боялась разбора с ним.
На третий, кажется, день я не вытерпела больше. Безо всяких там околичностей — напрямик — говорю ему: «Что ж, сынок, давай начистоту выкладывай, что у тебя стряслось; самостоятельно ты не можешь развязать свой язык, а я чую все-таки, что неладное с тобой творится. Ну»! Никого кроме нас в доме не было. Я выбрала такой момент совсем не зря, обдуманно: Тихон со своим спокойным равнодушным спокойствием, — как хотите, — мог только помешать нам, а не помочь.
От того, что я сказала, Леня как-то сжался, смешался весь передо мной, за столом я сидела; я села специально — чтобы лучше опору под собою чувствовать. Был он словно ученик-третьеклассник, врасплох вызванный к доске и не выучивший добросовестно урок: жалко-испуганно взглянул на меня — и потупился. Но с чем-то приехал все-таки, и ведь нужно говорить об этом рано или поздно, — это видно. И с мученьем он выдавил: «Ты, мама, уж прости меня за то, что я не сказал тебе про все, что без твоего согласия вышло…»
Все захолонуло у меня внутри. Не дождусь конца фразы. Господи! Вот оно, предчувствие, тревога материнская… «Да что же? — спрашиваю у него. — Что же? Говори скорей! Не томи меня…» «…Я женился, мама», — долетело до меня… — «Как же так, тишком?!» — «Да, так вышло…» — И руками он развел бессильно. Принялся за пуговицу на пиджаке — крутил. «Да оставь ты ее в покое», — взорвалась, задохнулась я: меня бесила его жалость, его окаянное непротивленчество. Мне мешали слышать себя, здраво рассуждать — его приспущенный голос, его мельтешащиеся крупные руки. И еще допытывалась: «А на ком же»? — с боязнью досказать такое ненавистное для меня слово «женился». И так спрашивала для того, чтобы чем-то заглушить в себе поднявшиеся обиду и страх за сына. «Ты ее не знаешь, мама. Она постарше меня. Я тебе о ней не говорил, не писал». — «У тебя же симпатия была — молодая, душевная, уютная девушка. Не далее как прошлым летом ты ведь раньше из отпуска — от матери — уехал, чтобы только заехать под Саратов, повидать ее. Забыл ее без надобности?!» И в детстве у него была милейшая избранница. Могла б составить ему партию. Случайно встретились они опять недавно — и был он этим очень счастлив. Но она — не намалеванная, не химическая девочка. А им, мальчишкам, нынче подавай вот с такими, — показала она, присвистнув, — ресницами. Сиреневые губы, сиреневый лак. Выбор — как на ярмарке: бери, пробуй…
Ну, мало-помалу я вытянула у него признание, как его, слепого и доверчивого рыцаря, женили. В общем, без него его женили. В прямом, истинном значении. Из-за этого он, значит, вовремя даже не смог прочесть мою поздравительную телеграммку: именно в день присвоения ему лейтенантского звания, как он вышел с выпускного училищного бала, так уж больше и не попал обратно в училище. Как залучили его, чистенького и свеженького, те предусмотрительные сестры, как напоили водкой и женили на своей сестре, так уж больше — ша! И не выпустили его никуда. Они ведь там же, в училище, работали и поэтому отлично знали, кого им получше выбрать и кто потом ни за что не будет брыкаться-отбрыкиваться.