Было очень поздно — оттого я осталась у брата ночевать. Донельзя разволновалась от этих денежных переговоров и недопониманий. Словно милостыню я просила. В сущности, он глух уже к людским невзгодам и давно жирком оброс. Я была собой недовольна. Лежала на диване, все перебирала в мыслях и так и сяк; не заметила, когда хозяева улеглись, свет выключили и сколько времени прошло. Неожиданно вскочила на ноги, наощупь пошла в прихожую: хотела папироску взять — там оставила свою сумку. Во тьме шарю рукой по обоям — от расстройства душевного никак не могу нашарить розетку с выключателем. И вот чувствую тут: все шумит во мне, мне плохо, сердце зашлось. Голова куда-то проваливается. Задыхаюсь я.
В голове моей все смешалось. Наступило в памяти какое-то затмение. Абсолютнейший провал. Перестала понимать, где нахожусь и что со мной; испугалась, что нелепо потеряюсь от детей своих. Кто же в жизни им теперь поможет?
В темноте упала я. Кричу. Зову себе на помощь. Услыхала меня Мария Ивановна. Да, видно, струхнула пуще моего. Кинулась с кровати в ночной рубашке. Свет зажгла. И дико-дико-дико закричала, чтобы мужа разбудить: «Саша! Саша»! Тот на крик ее вскочил. За врачом ее услал. Все дальнейшее я помнила смутно. Сначала я на кровати очутилась каким-то образом, потом — на диване, потом опять вроде перекочевала на кровать. Какие-то люди суетно толпились надо мной. И выл и свистел ветер, и плескался бесконечный дождь. Я озябла. Глаза с усилием полуоткрыла на мгновение — уж человек в больничном халате склонился надо мной и внимательно щупал пульс на моей нечувствительной руке, и как-то успокоительно для всех приговаривал: «Ничего, все обойдется, обойдется все». Меня зачем-то уговаривал. И влил мне в рот какую-то горькую, с резким отвратительным запахом, жидкость (подобного добра я немало уже перепила). И мягко, неслышно ушел, словно незаметно растворился на моих же глазах — только что он был живой возле меня и нет уже его.
А потом — врач сам, вероятно, почувствовал, что со мной неладное творится. Он уже на «скорой» примчался за мной. Пришла опять в себя тогда, когда щелкнули дверцы машины, которая увозила меня в знакомый мне по Колиной болезни (да и по своим собственным) окружной госпиталь.
В госпитале я снова провалялась больше месяца. Александр со своей несговорчивой женой изредка навещал меня в палате. Однако ни о каких деньгах, какие бы они могли мне дать взаймы, они не упоминали: считали, должно быть, что я поделом наказана и что это теперь должно отчетливо доходить до моего непутевого бабьего сознания. Лишь в выражениях их просветленных лиц, в их чересчур кротких глазах я читала затаившийся испуг. Они все же боялись, что я, не доверяя их красноречивому умолчанию, сдуру возьму да и снова брякну о деньгах нежеланно. Ведь я была, по их понятиям, неисправимая просительница, к тому же сумасбродная больная: психанула так, что попала на больничную койку надолго. Куда уж дальше.
И после — в мае и в июне, когда я вышла из госпиталя, они молчали по-прежнему. Так и не дали мне денег в долг. Открутились. Детей у них нет. Дома тьма дорогих вещей, одна сберегательная книжка, другая, да еще в чулке кое-что лежит, я знаю, — деньги солить они, что ли, собираются? Ведь не в могилу же они все с собой загребут?