Это собственно не мы, необразованная серость, неумеющая жить. Как же, он, Александр, на белых хлебах живет. Я очень объективна. Не от обиды какой говорю-наговариваю. Спокойно старость свою обеспечил. Да зачерствел он неузнаваемо. О, люди! Да что поделаешь: правит в доме женщина, все в руки забрала, держит крепко в узде и повиновении; хоть и напускает еще он на себя вроде бы мужскую гордость, твердость, непреклонность — все это фуфло. Или уж консервативность заела и его: зачем же позря волноваться из-за бед чужих? Ну, шут с ним! И хорошие люди везде у нас есть. Меня выручили. Золовка, мужнина сестра, выручила нас. Вероятно, советовать другим, как советовал мне когда-то Александр, гораздо проще, чем поступать соответственно самому.
Да, в жизни все-таки, я повторю, все мы идем по разным тоннелям. И не видим друг друга. Нисколько.
Ну теперь-то все позади. И разрываюсь я на части: мысленно мчусь к Сане и частично стремлюсь обратно, домой. Там ведь Тихон остался совершенно один. Будет там два месяца питаться всухомятку. Он, как и все мужчины, даже сварить себе хороший обед не сможет. А у него еще руки в экземе — она не поддается медицинскому лечению, потому как возникла на нервной почве. Два месяца он лежал в лучшей больнице — еще хуже. Хотя его уверяли в том, что это инфекционно-простудного характера.
В точности я знаю: мой сынуля с невесткой будут ждать от меня одного — что же я им привезла? Им нужны, разумеется, подарки — корабли да барки. А что я привезу? Нет, я везу кое-что другое. Развести я их хочу. И от сильнейшего волнения Нина Федоровна даже привстала и оглядела нас внимательно, изучающе.
— О, да что же вы сидите впотьмах? — В светлом проеме двери выросла фигура Николая. Щелкнув выключателем, он зажег свет. И вошел.
— Ах, Колюшка… Который же час? — Нина Федоровна взглянула на свои наручные часы. — Ой, почти одиннадцать ночи?! Батеньки! И спать некогда. Ой, заговорилась!.. Извините меня… И ты сынок, Колюшка… Ложишь… Ложишь… — И стала расстилать себе постель.
— Обо мне не беспокойся, мама, — только сказал Николай и залез наверх.
— Я вот что не знаю, милые: как нужно поступить поделикатней? — почти зашептала нам Нина Федоровна, присев опять на краешек дивана. — Придти ли к Сане в дом или, скажем, вызвать его куда-нибудь письмом? Но в дом к нему я не хочу идти: хозяйка там одна — она, Миля, а не он. А письмо мое она же перехватит… Или вызвать его через какого-нибудь посыльного? Может, на почту позвать? Как вы считаете? — возбужденно спрашивала она у Антона и Любы, эта несомненно умудренная жизнью женщина.
Теперь, когда она пересказала содержание того, что ее угнетало, ей было страшно остаться наедине с таким неразрешимым, нераспутанным вопросом, который, оказалось, в свою очередь, был связан с множеством иных вопросов, не менее существенных, а может быть, и самых главных; главное же, она не хотела быть бесчеловечной ни к кому, а поэтому еще не знала, как, с чего начать, как подступиться ей к осуществлению ее плана. Да и был ли он составлен, взвешен ею? И имела ли она на это моральное право? Нет, она решительно ничего не знала. О том и говорила. Казалось, чем ближе она продвигалась к месту своего стремления, тем сильнее одолевали ее сомнения и страх перед невозможностью осуществления задуманной ею миссии, и это она уже не могла скрыть от попутчиков, сочувствующих искренне ей.
Она стала какой-то беззащитной и безвольной.
— Думаю, — сказал Антон, — вам незачем скрываться и скрывать свои чувства. Вы — мать, приехали к родному сыну и желаете посмотреть, как он живет. Вы должны с ним обо всем поговорить — и самым объективным образом. Надо смотреть на молодоженов с их же колокольни.
— Но как? Что я скажу, когда к ним приду? — с пристрастием допрашивала Антона Нина Федоровна. — Из-за чего ж я ехала к ним через всю страну?
— Обстоятельства Вам сами подскажут, Нина Федоровна.
— Ну, простите. Я еще подумаю обо всем. Спокойной ночи! — И она легла.
Поезд летел в ночном пространстве, монотонно перестукивали по рельсам раскатившееся колеса и под это перестукивание она, лежа под одеялом, не то вздыхала, не то всхлипывала в густой темноте.
Всходила и плыла, плыла над самой еще землей, догоняя поезд, красная и чуть ущербная луна.
XXXVI
Антон проснулся уже при свете слепительного утра — и вмиг почти физически ощутил на себе сухой, иступленный зной пригожего южного лета. За окном вагонным плавно проплывал неоглядный Сиваш: под солнцем раскаленно рябили бесчисленные водные рукава, простертые по желтому песку до самого горизонта, и однообразно вытянулись вдаль узкие грубые деревянные ящики, в каких здесь (исстари) выпаривалась соль. В купе мало-помалу проникал крутой запах соленого моря вперемежку с горьковатым полынным.