Она стала называть.
— О, это такое старье! Столько раз переиздавали. Нет, не подойдет, я сразу могу сказать. Вот «Про оленей» — еще куда ни шло. Книжка интересная. Еще триста тысяч можно повторить. Так… Уйдет сорок пять тонн бумаги. Это… По двадцать две копейки… Даст шестьдесят шесть тысяч… Маловато. Но я скажу своему начальству. Повторим. Но и вы должны сделать все возможное, чтобы выдать нам немедленно пробы. Как, договорились?
— Как только завезете бумагу, так сделаем их.
— Понятно. Теперь у меня предложение. Может, фабрика согласится взять наши бумажные фонды и будет заказывать сама бумагу в конторе, чтобы нам не переваливать без конца: сначала — с железной дороги — к себе, скидывать роли с машин и закатывать их в склад, а помещения у нас складские не приспособлены для этого, грузчики мучаются, они ведь тоже люди, а потом грузить опять на машины — и к вам, т. е. делать из бумаги лапшу.
— Ну, это, наверное, нужно с Москвой говорить.
— Но Вы-то не против этого предложения?
— Нет.
— Ну, тогда прекрасно. Мы поговорим с Москвой.
После этого, снова написав директору докладную, хотя, как он знал, были бесполезны здесь как слова, так и докладные о том, что нужно завести туда-то и туда-то бумагу и пр., он без стука вошел в кабинет Овчаренко (у него сидели, как обычно, зам. директора Юрченко и Шмелев, парторг) и подал ему докладную со словами:
— Как поется в песенке, что-то непонятное происходит в мире.
Тот водрузил на нос очки и, отпятив нижнюю губу, стал бегать глазами по его записке:
— Нет, так не годится.
— Что?
— Про футеровку нужно отдельно написать.
— Я же ведь не буду расписывать все до мелочей; я пишу начальнику снабжения, пишу Юрченко, пишу тебе — сколько можно? У меня тогда времени не хватит — я и буду только бумажками заниматься, а не делом.
— Нет, надо написать самостоятельную докладную. Напиши, пожалуйста, об этом. Ведь тебе не трудно.
— А зачем это тебе? Сними трубку, позвони, или вон Юрченко сидит день-деньской перед тобой, любуетесь друг на друга — и дай распоряжение о завозе бумаге и картона по акту, коли там идет ревизия. Ее еще долго будут делать.
— Нет, я должен резолюцию здесь наложить.
— Господи! Издай тогда приказ.
— А на основании чего?
— Ну я дам тебе такое разрешение.
— Нет, я должен написать здесь резолюцию для председателя этой инвентаризационной комиссии, — не сдавался директор.
— Но председатель-то вот, он перед тобой.
— Все равно.
— Но я уже писал об этом вам обоим.
— Подумаешь, напиши еще. Ну, где-то затерялось. Столько тут бумаг!
Он написал еще отдельную докладную — и об этом, принес снова Овчаренко. Сидячая картина у него не изменилась. Но директор вдруг сказал:
— Зачем же ты неправду пишешь: картон завезен, оказывается, а бумага — нет.
— Кто тебе сказал?
— Юрченко.
— Вот так прямо, не сходя со стула?
— Нет, как же он звонил Севастьяновой (Антонине Яковлевне).
Кашин привалился спиной к стенке, чтобы не упасть: ему сделалось очень весело.
— Он пусть прежде, чем ответить так, позвонит в типографию: все время оттуда идут требовательные телефонограммы.
На второй день дебаты по этому поводу продолжались: утром задребезжал на весь отдел звонок по коллектору — вызывал директор.
— Антон Васильевич, зайди, пожалуйста!
— Опять на ковер. — Выпускающая Рая хмыкнула.
В кабинете у директора уже сидели заместитель директора — Юрченко и начальник отдела реализации Меринский — пенсионер. Юрченко представил его как своего помощника. Он сказал, что только вчера завезли одну тонну картона на свои нужды. Да, подтвердил Меринский, завезли, но типография отказалась разрезать для нас, потому как сломался нож в резальном станке.
— Но они же могут взять этот картон, — сказал директор, — пока идет у нас инвентаризация.
— Да эта партия у них давно уже кончилась, — сказал Антон. Когда все-таки завезли?
— Только вчера, — сказал Юрченко.
— Вчера ли? Кто сказал?
— Евгения Ивановна.
— Нет, вроде б не вчера завезли, — засомневался Меринский.
— Вот видите! А вы, Саныч, проверили, что это так, лично? Это же так просто — снять телефонную трубку и позвонить. Я-то ведь не знаю этой дурацкой истории. Дай аппарат — и Кашин тут же позвонил Варваре Михайловне, поблагодарил ее за разъяснение и становился все злее: — Ну, значит, этот картон давно уже разрезан — кончился. Бригада давно стоит без работы. И ты, директор, больше не ставь меня в положение виноватого идиота. Написал я тебе докладную — прими меры. Уволь Саныча, Юрченко — больше проку будет. Все играетесь в членство в партии?