Здесь все было уже занято, дальше через ручей тоже, сказал мужчина с собакой и девушками, видимо, отдыхающими. В садике в полосатой пижаме возился другой, обернулся, равнодушно: Нет! Нет! Все занято! И снова занялся своим делом.
Кашин пустился в обратный путь: решил идти вдоль шоссейки и просто выспрашивать в каждом доме, а потом ему хотелось побыстрее увидеть снова те красноватые волны травы и желтых посевов. Но приходил в уныние от того, что сколько прошел, все безрезультатно: отдыхающих было много. В одном доме он увидел маслом этюды. И заинтересовался ими.
— Это мой сын делал — с гордостью сказала старушка. Тут же был и любезный старик, который сам не мог решить вопроса, пускать ли его и позвал старуху.
— Неплохо, — похвалил Антон.
— Это у окна он делал.
— Вижу: похоже.
— Да это было давно. Он теперь партийный работник, секретарь райкома.
— И что же, он не рисует теперь?
— Нет, некогда.
— Жаль. Надо было бы выбрать время. Всем некогда. Тем более, что видно, умел писать.
Наконец он не вытерпел более. Пошел наверх по дороге, мимо свежих копешек на кольях и каких-то яблонь — к дому под елями. У трактора возились двое, потом трактор прошел мимо. Навстречу ему выбежала собака, и маленький мальчик объяснил, что надо маму подождать, вроде кто-то уезжает сегодня от них. Антон отошел немного, перекусил. Часть колбасы отдал собачке. Она благодарно присела подле него и глядела ему в глаза. Потом раскрыл этюдник и стал писать. Снизу бабы шли, громко разговаривая, разбивая копны. Через полчаса — минут сорок подошли сюда, увидели его, бросив работу, приблизились посмотреть, что он делает и спросили разрешения: «Можно?» Деликатно. Он пошутил перво-наперво: «Что же вы разбили, я не успел зарисовать ваши копны!» — «Да, смотрите, и наши колья смешные здесь».
— Ой, а это Захаровых домик над озером!
— Грачева, иди сюда, и тебя зарисовали. Ой, какая ты уродливая. — Пошутила одна.
— Ой, какое небо красивое!
— Антону с ними было легко, просто и разговаривать, как с людьми, понимавшими его с полуслова. Он угостил их яблоками.
— Места-то у нас красивые, — сказали они гордо.
— Да, я знаю. Я был здесь восемь лет назад, картошку помогали убирать, и приметил их. Да вот прошел сколько — пока не устроился. Мне бы на недельку — две… Вы не знаете, никто не сдает… Мне пописать этюды — ничего больше не надо.
— Да вот Грачева, слышишь, пусти человека.
— Я бы пустила. Да только далеко.
— Это где? — Спросил Антон.
— В первой бригаде.
— Это за озером?
— Как в гору подниматься.
— Да, конечно, далековато.
— Но и там же есть озеро.
— Но тут мне интереснее. А если не найду, то приду. Как сказать, чтобы меня пустили?
— Скажите, что невестка прислала. А то, знаете, без меня не решатся… Скажите: так и так, встретили меня.
Вскоре Антон уже расположился на терраске и вплотную занялся этюдописанием. Все было замечательно. Однако дни оказались солнечными, однообразными, что и сказывалось на качестве его живописи; что-то в этом плане не заладилось у него, кроме 2–3 этюдов, и он решил свернуть свою охоту за природой. Видимо, совсем не случайно это лето у него оказалось таким пролетным, малозапоминающимся.
Поэтому он с внутренним облегчением приступил к своим прямым издательским обязанностям, радуясь доброму темпераменту сослуживцев.
Едва Антон вошел в длинный коридор издательского треста, как его немедля атаковала слева, позабыв поздороваться, сухотелая Каткова в обычно темной одежде, славный редактор давнопенсионного возраста. С папкой подмышкой, она, запыхиваясь и преследуя его на грани так называемого фола, допытывалась энергично:
— Ну, почему ж они, футболисты, по флангам не действовали и все пешком перехаживали туда-сюда, как князья великосветские? Они — советские ведь парни!
Антон сразу взял в толк, о чем она речь ведет, и на всякий случай ушел в глухую защиту, — верный способ самозащиты:
— Тренерский совет дал такую установку. Спокойствие прежде всего, Евгения Петровна.
— А у самих-то играющих есть желание играть? — сказала она так определенно, будто предполагая, что он, Антон, только что вернулся с прогулки по футбольным полям Европы. — Его не видно что-то.
— Что поделаешь! Не взыщите. И тут внешняя мода на лучшее, без понятия…
— У кого? — Она спешила рядом по коридору.
— Известно: у тех, кто с мячом, кто вокруг него, и у тех, кто болеет за них.
— Надо ж: молодые ребятки, а такие уж нежные, горючие — перегорели раньше…