Я сочла это оскорблением для себя и ответила:
— Ну, если так, то лучше бы сказали, что пойдем по ветру.
— А в эту сторону — по большой нужде, — досказал он.
Оказывается, в эту сторону пойти — это выпить в шайбе — круглом распивочном магазинчике, а пойти в другую сторону — взять пол-литра.
— А он и не пьяный, когда был помоложе, проходу им не давал — каждую норовил остановить и облапать.
Медсестра Таня с состраданием спросила, когда его из столовой под руки вывели в туалет: «Что с ним? Больной?»
— Да, заболел, заболел, — отвечали ей.
— А что?
— Вот тут болит. — Показывал подвыпивший на сердце, а по хитросмеющимся глазам его и других товарищей она видела, что что-то не то, и глядела на них с подозрением.
— Но вы хоть зайдите, приглядите за ним, — попросила она, поскольку была дежурной.
— Посмотрим, посмотрим, — серьезно говорил красавец Володин, загоняя шар точно в лузу.
Спустя минут десять она снова подошла к играющим и умоляла посмотреть за больным.
Пошли и вдвоем повели его наверх в комнату. Почти ирреальный быт.
XVII
Все-таки столь причудливо сплетение чьих-то людских судеб. Круговорот!
— Нет, а мне ездить по утрам в автобусе — в удовольствие, — бодрился стоявший в его салоне здоровяк на вид; — так, глядишь, знакомых встретишь и наговоришься.
Когда же новый поток пассажиров втиснулся в салон, уплотняясь, и Антон Кашин, невольно чертыхнувшись в душе, оглянулся на того, кто сзади крепко напирал на него широкой грудью, то узнал в нем Осиновского, главного, считай, художника их издательства. Узнал, однако, с неудовольствием.
— Вы?! — больше удивлен был Осиновский их нежеланной встречей. Он уже даже не здоровался с Кашиным, тупо не отвечал на его приветствия, уязвленный, вероятно, его независимым поведением.
— Да, как видите. В целости… Здравствуйте! — Кашин привычно опять поздоровался с ним. — Я могу и еще продвинуться, если мешаю вам…
— Да уж стойте на месте, коли стоите! Не егозите… — С готовым раздражением проговорил Осиновский. С раздражением. И вкладывая в свои слова какой-то тайный смысл. И опять же не ответил на его приветствие, продолжая играть в непонятный каприз или в какую-то комедию.
Что было уже чересчур. Ненормально.
Да, странное чувство неприятия, а не то, что неопытного новичка при сем, испытывал Кашин при встречах с такими себялюбцами, трафаретно ведущими себя в обществе; ему было просто не о чем разговаривать с ними — не находилось общих тем для этого или он попросту не умел того — поддержать какое-то несущественное говорение. Эти люди мнили себя хоть куда зрелыми эстетами, знатоками авангарда во всем; они, как правило, любили острые (вроде бы) эстетствующие в своем кругу разговоры или желание передернуть по-смешному чьи-нибудь слова, или рассказать со смаком свежий анекдотец, или посмеяться над каким-нибудь общим знакомым, или даже посплетничать о ком-нибудь, — они были людьми особого сорта, и этим они жили, дорожили морально, щеголяя, напоказ.
Самовозвышение Романа Осиновского началось с того, что иные книги и альбомы, которые он художественно оформлял, печатались по договорам в иностранных типографиях, отлично оснащенных полиграфически и, значит, воспроизводящих все публикации в художественных изданиях полней, ракурсней, роскошней. За счет чего заметно улучшилось качество выпускаемых книг. И такой неслучайный успех вскружил голову не только Осиновскому, но и другим удачливым редакторам его отдела: они в собственных глазах казались себе незаменимыми мастерами. И уж оригинальничали в своей работе, как хотели, — то не возбранялось. Отнюдь!
Оригинал Осиновский конструировал книгу, как он возвышенно определил свое художественное ее редактирование и макетирование. Благая цель, конечно: собственными руками изготовить нечто видимое — нужное для людей — то, что можно с радостью увидеть, пощупать и полистать! Однако он, не обладая мастерством художника-практика, а будучи дилетантом-оформителем, не чувствовал шаткости своих позиций, как законодателя моды, и шел напролом, считая, что все ему позволено. Был же человеком с тяжелым, вспыльчивым характером. А потому со временем стал трудноуживчивым с теми работниками в коллективе издательства, кто не соглашался с ним в чем-то, игнорировал его мнение. Он считал себя главным художником (вне должности), хотя занимался той же средней квалификации оформительской работой с книгами, что его сотрудники в отделе. Он фактически ломился в открытую дверь, желая, чтобы все решительно признавали это особенным, воздавали ему хвалу. Хоть немного. Он, казалось, задался целью поразить всех своей необыкновенной способностью сказать новое слово в книжном оформлении, как и даже в том, если придет он к мнению, что Земля круглая, или установит нечаянно, что на улице льется косой дождь. Дилетантство же его и заключалось в том, чтобы заставить всех взглянуть на то или иное произведение искусства или иной объект его глазами, так как он считал, что только он способен тоньше других почувствовать дух вещи с точки зрения ее товарности; то теперь уже было модно, т. е. как и обыграть и подать безделушку, — фрагментарно или в ракурсе.