— Кто же у ней?
— Да дочка.
— Я верил, что у нее все будет хорошо: она в тот день паниковала, и я ее успокаивал, — сказал Максим.
— Я как будто чувствовала: на даче, где мы все вместе жили, говорю ей: дочушка, тебе пора ехать, а то тут ведь и скорую не вызовешь — и вот отправила ее в Ленинград. Она уехала.
— Зашли мы тогда с ней в новый рыбный ресторан на Невском. — Досказал Максим. — Так она ела и рыбные блюда — и ничего. И даже шампанского выпила. Официантка принесла ей бокал — сто грамм. Одна одним залпом почти выпила его. И я сказал: «Да не жалейте Вы этого добра, принесите еще бокал». И его принесли.
— Да и физически она выглядит сносно.
— Все-таки дача, — вставил отец. — И то, что она научилась ладить со всеми. Наверное, так поступать заставляла серьезность предстоящей миссии. Вот ведь можно ладить и при ее ершистом несносном характере.
— И теперь вот сидит, кормит девчонку и ревет. — При этом Вера Матвеевна снова всплакнула. — Я ей говорю: «Перестань, ведь молоко у тебя испортится, будет девочка нервная». Смотрю: кормит, а сама все думает и думает о чем-то; что-нибудь скажу ей — откликнется. «Да, — говорит, — вот он так бы не сделал». Она все по Вам сравнивает.
— Когда Вы были у нее?
— Вот только что оттуда. Пять суток жила там, помогала ухаживать за девочкой. То пеленки, то обед…
Арсений Борисович потянулся к приемнику:
— Вы поговорите пока. А я включу эту бандуру — послушаю Би-Би-Си.
— Ну, Сеня, у нас такой важный разговор, а ты, как всегда, не можешь потерпеть, — запротестовала Вера Матвеевна.
— Вера, я только послушаю, как там в ФРГ, кто будет новым канцлером — Брандт или Кизингер останется. Все-таки это очень важно.
— И отчего же она плачет, — продолжал Максим разговор, — если так все хорошо у нее и квартира отдельная, замечательная?
— Наоборот: у нее все плохо, — сказала мать. — Он уже не уделяет ей никакого внимания. Он очень молодой, избалованный и капризный. Тут был в командировке пять дней.
— Это-то — в период ее родов?
— Да, представьте себе!
— Ну, дела! Не думал, что так можно поступать. Тогда, летом, в отпуск удрал куда-то под Москву, бросив ее одну, беременную. Ни телефона, ни родственников, ни соседей близко. А если плохо станет ей… Когда я узнал об этом, меня прямо-таки взбесило такое наплевательское отношение. И когда ей сказал: «Ты поговори серьезно с ним» — она ответила: «Мне уже противно вести с ним такие беседы».
— Максим, они заметно охладели к друг другу. Представьте себе: приехал сюда вечером из командировки, сразу к матери заявился и только на другой день, в пять вечера, явился к любимой, зная, что она с новорожденной. Каково же ей! Он даже цветка не преподнес ей по этому случаю. Вот почему она говорит, что Вы бы так не сделали. Мука! Мука сплошная!
— Что же он теперь хочет?
— Я не знаю, что должно быть в голове у него, когда он писал ей записку, узнав, что у нее девочка родилась: «Судьба повернулась к нам спиной». Это — вместо того, чтобы поздравить, как полагается; ведь она ничьего-нибудь, а его собственного ребенка ему выродила. Он страшно недоволен был, что не сын.
— А по-моему, это все равно.
— Да тут все ясно, — продолжала Вера Матвеевна. — Всем уже известно, — медициной доказано, что рождение мальчика или девочки целиком зависит от мужской спермы. Вот ему и не нравится, что его товарищи теперь отомстят ему смехом над ним. Когда у них рождались девочки, он тогда смеялся на ними: «Ну, бракоделы!» Вот он какой еще молодой. Он просто не готов еще к женитьбе. Жил за отцом с матерью, все имел, не привык беспокоиться за других.
Арсений Борисович свесил ноги с тахты, сел. Заговорил:
— По-моему, Вадим очень похож по характеру на Настин. Это видно. Ведь люди такого типа с очень большим апломбом. Вы послушайте, как они авторитетно рассуждают обо всем, хотя не все знают хорошо, обстоятельно. И этим своим рассуждением вначале могут произвести должное впечатление. Они живут своими наивными представлениями о том, как надо жить; а если у них не получается соответствия тому, — они мечутся, мучаются и мучают близких. Ей еще год исполнился — накажешь ее, но и тут же отступишься от своего наказания, потому что она все-таки добьется своего. И в кого она такая? Да это все-таки ваша, Вера, Злобинская порода. Ее не переформируешь уже ничем. Ей тысячи и тысячи лет. Полыхают страсти. И мы бултыхаемся очумело.
— Да, знаете, Максим, — вставила Вера Матвеевна, — она своими метаниями уже измучила нас всех.
— Я вот почему заметил, что у Вадима ее характер, — сказал тесть. — В тот день, когда он приехал к нам на дачу, он сказал как-то очень просто, что сдал ее в больницу. Это получилось смешно. Я разложил пасьянс, чтобы узнать, кто же у нее будет — мальчик или девочка. Он остановился сбоку стола и стал следить за картой — очень впечатлительно, как я заметил. Но карта у меня, как нарочно, не шла. Непонятно было, кто же будет. И это на него, видно, сильно подействовало. Тут же Вера раскинула карты — и тоже ничего не вышло. И это столь подействовало на него, что он, не сказав ни слова, уехал в Ленинград. Своенравный, упрямый, капризный.
— Я согласен: в нем кровь итальянская, — заключил Арсений Борисович. — Он, видите ли, километр бежал, чтобы догнать подонка, пырнувшего его ножом, — с порезанным животом; это он может через силу, а догадаться приехать к Насте и поздравить ее с дочкой — это он не может, ему не по силам, видите ли!
— Вот лежит он, — добавила Вера Матвеевна. — Девочка в кроватке возится, кричит. Он не встанет, не подойдет к ней.
— Ну, Вера, и я-то не больно подходил к детям, когда они кричали, и ты кричала на меня. — Красков улыбнулся. — Дело не в этом, к сожалению. У них что-то не получается. А что — не пойму. А Вы-то, Максим, как думаете, что же делать с Настей? — заговорил он как-то откровенно с ним, и его поразила теперь и его серьезное отношение к жизни дочери, отчего он даже опешил. — Во всем можно разобраться, что к чему. Пожалуйста. Любой политический вопрос. Любой хозяйственный. А тут — такая сложность, что ума не приложу. Вон Бальзака стараюсь читать, да и там ничего похожего не нахожу. Нынче люди совсем иными взглядами и мерками живут. Ничего не придумаешь тут. Все-таки как тут поступить?
Он будто не желал уже выпустить зятя без определенного ответа, хотя зять уже встал и собрался уйти. И, вот подумав, тоже ответил начистоту:
— Хорошо, она плачет сейчас по Свечному переулку; ну а если перейдет опять жить на Свечной, будут свои неудобства (негде ребенка купать, нет отдельной квартиры, не то, что у нее, уже было), — уже будут слезы по Охте? Ведь Настя такой человек: когда ей говоришь: «да», она говорит: «нет», когда «нет», тогда она говорит: «да». Собственно так было всегда. Вспомните, будучи за мной, она страдала по Морозову, Сашке.
Пристрастие к новизне ощущений у нее было всегда, только наши отношения были доверительны, не эгоистичны. Выгоды в друг друге мы не искали по своему воспитанию. Вадим же — из другого поколения. И к тому же, судя по всему, псих сущий. Двадцатипятилетний.
— Да, да, вот именно это, — подтвердил Красков. — Где гарантия того, что она не пожалеет, если он снова хвост свой распустит, как тетерев.
— Но ведь она уже трижды (я знаю) откладывала регистрацию дочери. До сих пор — уже две недели целых — у девочки нет имени. А поскольку у нее фамилия Ваша, то и девочка будет носить фамилию матери — сейчас есть такой закон. Из-за этого и Вадим нервничает тоже. И все как-то странно у них в доме. Ведь он — хозяин, а она не чувствует себя хозяйкой в доме. Он приехал только что из командировки — и сразу уезжает к матери. И та даже не показалась здесь, перед Настей. Спрашиваю у него: почему же мама не приехала? «А она окна моет», — отвечает. Это-то — в октябре. Подумать только! Окна для нее важнее, чем рождение внучки. Я даже подозреваю (и Настя так говорит), что они за нею запишут жилплощадь (у них ее много) — и оставят ее одну, чтобы она их не трогала с этим.
VIII
После прогулки Насти с дочкой в коляске и Максимом по мерзлой улице и ее отчаяннейшего решения о возвращении к нему, Максиму, он жил уже ощущением неизбежности этого; все решилось будто само собой, как он и хотел, и помимо его желания. Он теперь только стал ждать, когда же все окончательно станет на свои места. Совсем определится и успокоится.