— Вижу, вижу, здравствуйте! — войдя в комнату и увидав в углу работавший телевизор, заговорил нежданный гость и поздоровался с Любой, смотревшей шедшую трансляцию. — Вижу: дышит ваш больной. Я рад!
— Со скрипом все-таки, — сказал Антон натужно, не зная, что нужно тому и зачем то пришел-причапал, и злясь на себя за явную, должно быть (уже было видно) опрометчивость и непредусмотрительность в чем-то ненужном, сомнительном.
— Что ж хотите… — согласился Михаил. — Можно сомневаться… — Старый лампочник. Просится на свалку.
— Извиняемся, у нас не прибрано, — начала Люба говорить, краснея.
— Потому, что я работаю — готовлю кальки и рабочие оригиналы по эскизу режу и стригу бумагу, клею, — пояснил Антон, так и держа в руке рейсфедер, с которым и вышел к позвонившему в дверь визитеру.
— О-о, я лишь маленько поговорю… Дайте мне какие-нибудь тапочки, чтобы не наследить, — попросил Михаил. — Я хотел только спросить, как именно Вы, Антон, все понимаете в образовании, какое нужно получить культурному человеку.
— О чем поговорить? И что я понимаю? Не настолько сведущ…
— О сыне, его воспитании и тому подобном.
— А что, извините, я могу сказать? У нас нет пока детей. Так что и опыта нет. Поделиться мне нечем, увы, Михаил.
— Но у Вас, наверное, могут быть верные наблюдения. Я подумал… Потому зашел… Знаете, мы семьей провожали дружка на вокзале. И благо — здесь рядом брат живет (а мы ведь на Васильевском), зашли к нему, да брат с женой и дочкой ушли куда-то. И вот я жену и сынишку отправил сейчас домой, а сам решил зайти к вам, благо вы рядом тоже…
— Но мне работать нужно, Миша. Работа срочная… заказная…
— Так Вы работайте — ничего-ничего. Я поговорю. Я Вам не помешаю… — Он сел на подставленный Любой стул. Снял с себя куртку. — Я-то хотел вот сына восьмилетнего с кем-нибудь познакомить, чтобы тот увидел, как трудно достается это творчество. Я говорю ему, что иногда нужно сделать сто вариантов-эскизов художнику, чтобы что-нибудь да вышло толковое. Правильно я говорю?
— Да, верно, — подтвердил Антон невесело: свалился же визитер на голову!
И началась у гостя нелепая тянучка-пытка с разговором:
— Вы в прошлый раз подарили мне открытку «С новым годом!» Я сказал сыну, что это дед мороз прислал. А сейчас у Вас нет чего-нибудь еще такого, интересного?
— Нисколько не держу запас, — уже раздражался Антон оттого, что его отвлекал от дела по какой-то безделице некий сытый кругленький и активно не понимающий его и неуязвимый человек. Его голос доходил до Антона как из какой-то утробы.
— А Птушкин сказал, что у Вас тьма пейзажей, и Вы их раздариваете. И я вижу: вся стена ими увешана…
— Я сейчас никому ничего не дарю. — Отрезал Антон. — Только бы не мешали мне, молю…
— Но вот Вам-то жена, наверное, не мешает, — поторопился сказать Миша. — Главное, когда в семье согласие.
— Какое? Объясните…
— Ну, когда работаете, жена не вытирает пыль, не суетится под ногами.
— Ой, тогда ни-ни, — сказала Люба согласно. — Всегда.
— Вот и хорошо, что понимаете.
— А у Вас — что: без понимания? — сыронизировал Антон.
— Есть такое, — признался Миша. — Я-то женился перестарком, считайте, — в тридцать один год. Прежде у меня невеста была да сплыла: не дождалась меня из армии. Пять лет я отбухал на службе. Ведь женщине свое время подай. Когда созрела, как ягодка, ей не дотерпится.
Антон на такое выражение пожал плечами.
— Мы с ней сына воспитываем разно, — пояснил Миша. — Не можем никак договориться между собой, споримся…
— Потому и меня пытаете?
— У жены же это все от пупка идет, от пупка. Живет только сегодняшним днем, о завтрашнем дне не думает — социализм так приучил нас; у нас, мужчин, это иначе: мы заглядываем в завтрашний день — строим планы. Я хочу сказать, и Вы наверное, можете то подтвердить, видите, что я не гений, а самая заурядная личность…
— Ладно, заурядная личность, садитесь с нами за стол — время ужина, ешьте поскорей, не отвлекайтесь, — подгонял, как мог Антон Михаила, нежеланного красноречивого визитера. — А мне работать надо. Я не успеваю.
— Ведь сейчас музыкальные школы, — перескочил за едой Михаил, поедая макароны, — они же останавливаются на полпути в развитии ребенка, а дальше что? Куда брести? Не знаю, что с ним, сыном, будет? А искусство ему вроде бы нравится больше, чем что-то другое. Чем техника. Взять хотя бы транспорт. Хотя машины ведь незаменимая вещь. Необходимость! Сколько раз я убеждался в этом. Вы думаете: прокрутите диск телефона и сразу подрулит к вам такси? Не тут-то было… Раз в выходной день мы долго не могли уехать — битый час добирались до вокзала. Шоферы в шахматы играли. Когда они диспетчера боятся, а когда он — их. Тогда мы на поезд опоздали. Билеты пропали. А был бы я на колесах — минутки езды и вот — на месте. Порядок!
Антон хоть и обладал, как он считал, некоторым даром юмора и порой подтрунивал над собой, как все люди с аналитическим складом ума, лишь подумал: «И чем таким я привлекаю людей, что все они хотят посоветоваться со мной в чем-то. Вчера вон сорокапятилетняя дама изливала мне душу насчет восемнадцатилетней своей дочери, сегодня — он. Упрям, должно, как дуб. Закоренел, покрылся изнутри ржавчиной, которая и не сразу заметна, и пилит, наверное, и жену, и сына. Где же сын его послушается…»
Но, и покончив с едой, гость не собирался уходить, исходил весь словами. Заявил уверенно:
— Я еще немножко посижу у вас. Несколько минуток. И пойду. Он, сидя на стуле, то поскрипывал им, то причмокивал — чадил, то комментировал события, происходящие на экране (точь-в-точь, как комментировал обычно молодой сосед за стенкой своей старой жене): «Они, видите ли, думают, что уголовники так примитивно устроены, если уголовники, — о-о, как они ошибаются!»
Был уже одиннадцатый час вечера. Любе нужно было укладываться спать, а посетитель все долдонил. Он был изначально заряжен на говорильню, старался вытряхнуться словесно; он вовсе и не думал-то плакаться о сыне, а был в каком-то своеобразном кураже, будто в наркотическом опьянении, хотя признаков такого опьянения в нем не наблюдалось.
— Много их, детей, тоже плохо, — сказал он к чему-то. — Количество вредит качеству и тут.
— Абсурд! — парировал Антон сердито. — Человек — не вещь, что лежит в шкатулке — этакое совершенство. Ребенок пошел в садик — уже нахватался чужих познаний.
— Да?! — согласился Михаил. — Может быть. Может быть. Мне бы стоило позвонить Вам в сезон, когда я был на колесах, и мы закатились бы куда-нибудь…
«Ишь как выразился собственник, — мелькнуло в сознании Антона. — И такие имеют, кажется, все в быту. И хотят еще чего-то. Побольше. Явиться в друзья к тем, кто обратился за мелкой услугой частным образом и протанцевать, распетушившись, по-тетериному. Мелкое потребительство затмило его разум».
Антон не улавливал ход его мыслей.
— Если бы машину я купил за шестимесячную зарплату, тогда бы поставил одним колесом на тротуар, вторым на проезжую, — пусть тот бок гниет; она послужила бы мне четыре года, потом бы новую купил. И гаража не нужно. А если я целые годы копил на нее сбережения, то, конечно, другой разговор. — И лицо Михаила ожесточилось. По сути он говорил разумно и правильно, но как-то с изъянцем. — Теперь с этим нашим переездом. О, как я погорел, знаете… Где-то я предвидел еще заранее, шевелилось во мне неудовольствие, теперь открылось… О, как бывает…
Он не в меру разошелся, повысил голос почти на крик (вероятно, было слышно и за тремя дверьми, а к этому здесь, в квартире, уже не привыкли), и Кашины ужасались тому, что пошлость в благообразном облике сидела перед ними за столом и распиналась так, упиваясь собственным красноречием — потому Михаил и выступал с таким подъемом — все более взвинчиваясь, хотя причин к тому не было никаких.
— Миша, все: пора! — скомандовал Антон. — Одевайтесь!
Миша с явной неохотой поднялся со стула и успел еще спросить: