Ситуация стала издевательской: значит, еще три учебных года (плюс к тем четырем, потерянным из-за военных действий) пропали бы у Антона впустую — когда же он пополнит свое школьное образование? Ведь иные его соученики уже закончили по девять классов! Им повезло. И он отважился расстаться с Москвой, с частым посещением любимой Третьяковки в Лаврушенском переулке, с бесплатным питанием, с лекциями именитых профессоров… И никаких советчиков рядом с ним не было… Вот тогдашняя неустроенность (и с жильем), бесконечное хождение по каким-то высоким инстанциям его, шестнадцатилетнего юнца, в поисках выхода, еще долго потом ассоциировалась у него с этим личным кризисом.
Да и до сих пор он не знал, верно ли, разумно ли он тогда бросил училище — для того, чтобы работать и продолжить образование в вечерке. Но как поступил, так и поступил. Не о чем сожалеть. Была обычная история.
V
Потом Антон довольный, написав этюд в Лахте, у самой воды залива, с россыпью поднявшихся наперебой растений и корявым дубком, по-быстрому вернулся домой — в коммуналку, в старый-престарый красный дом, что стоял на Коломенской улице, и успел еще сходить в продуктовый магазин, как, войдя опять после этого в комнату, застал уже здесь тещу Янину Максимовку, жену Любу и ее брата Анатолия, сидящих в каком-то смущенном оцепенении перед ним. Ну, немое представление! Был очевиден провал их визита к Павлу Степину, мужу и отцу, в Старую Деревню, — с попыткой, по-родственному поговорив, образумить его, пенсионера, — чтобы усмирить его буйный нрав домашнего властолюбца. Было очень жаль их напрасных усилий.
Антон посерьезнел. Поприветствовал их и постарался развеселить.
— Что, глава семьи проигнорировал вас? Остался в своем репертуаре?
Вот только что Люба собиралась уверенно на этот их родственный совет с тем, чтобы осудить отцовские рукоприкладство в отношении матери, — сказала, что нельзя больше терпеть его зуботычины.
— Да уж, пора, пора, — согласился Антон, знавший характер Степина.
Люба даже поревела чуть из-за того, что Антон запаздывал с возвращением с этюдов — она почему-то ждала его, хотя он и предупредил ее о том, что вернется никак не раньше трех часов дня, даже позже. И поэтому она поесть не успела, оттого раскапризничалась напрасно. И он ее успокаивал:
— Ну, не тешьте себя иллюзией урезонить его. Вот урезонивающий совет! Парламент! Он и не будет слушать вас, ваши резоны. Бесполезны тут полумеры. Поешь, голубушка, спокойно; что-то там серьезное не убудет без тебя, если чуть и опоздаешь туда. Поверь!
Так и произошло.
— Представь только, он нас выгнал.
— Да, и слушать нас не стал, узурпатор! — пожаловаладись разом выгнанные ходоки со смущенными улыбками.
— Не дал и слово сказать даже нам, рот открыть. Вытолкал за дверь.
— Отчего же, други мои?
— Верно, считает, что он ни в чем не виноват, паинька, ангел, а это все я придумала — негодная и неумелая у него женушка, вовремя не приготовила ему, барину, борщ, — говорила оскорбленно-обиженно Янина Максимовна, поджимая губы и ерзая тонкими руками. И тут же стала жаловаться Антону. — Вы подумайте, Антон, когда он служил в совнархозе, я его выходки еще терпела, старалась подлаживаться под него, его нрав; он-то на работе пребывал полный день в то время как я уже не преподавала — уже находилась на пенсии, не знаю, насколько он был увлечен своим делом; но он все-таки любил работать хорошо и ладил со всеми в коллективе, в обществе, не распускал покамест свои руки нигде — стало быть, самокритиковал себя. У него там даже пассии были. Он хвастался. А вот как только стал пенсионером отдыхающим, читающим, то сладу с ним не стало никакого: по нему то не так и это не так, все плохо, и как что, сразу приходит в сущее бешенство и, конечно же, к мордобою. Жизнь его ничему не научила.
— Да что у Вас произошло?
— Знаете, Антон, последний раз в субботу было. Он с Любой ездил на кладбище договариваться насчет установки раковины. Вернулся домой злой, а обед не готов. Вот он и взорвался, поднялся на меня. Занес под моей головой стул. Так я, голубчик, на коленях перед ним стояла и молила — умоляла, чтобы он не убивал меня. — Она заплакала. — Дело в том, что я теперь боюсь находиться с ним в одной квартире…
— Я понимаю Вас, Янина Максимовна.
— Ведь он когда-нибудь прикончит меня: он, будучи в бешенстве, что в подпитии (даже хуже), ничего не помнит. Вы не хуже меня это знаете. Холодильник даже проломил. О шкаф ударил.
— Вот бы хорошо, если бы он свой шкаф немецкий разбил, — была бы для него зарубка, — сказала Люба.
— Мою сестру семидесятилетнюю, Лиду, ни за что ни про что обругал и выгнал за порог, не дал ей пожить у нас. Меня третирует. И что за привычка: как что — не выпускает меня из квартиры! Так бы я выскочила вон, пока жива. И он бы пришел в себя.
— И ты еще надеешься? — спросила Люба.
— Все, мать, — сказал твердо Толя. — Ты должна развестись с ним. И точка. Я разговаривать с ним и мириться больше не намерен. После его художеств.
— Но почему же у вас не получилось разговора с ним или какой-то все-таки получился? Расскажите.
— Нет, не получилось, Антон.
— Я так и представлял себе, — сказал Антон. — Я предлагал вам свои услуги и уверен, что больше бы было проку по существу разбирательства, но вы не захотели впутывать сюда неродственников, и то понятно.
— Он, наверное, испугался возможного разговора.
— Видать, все же коллективного осуждения боится, — сказала Янина Максимовна. — По натуре он труслив, однако.
— Пожил без существенных потерь, — сказал Антон. — Жил смешно и смешно кончает свое существование. А сестра его, Тетя Фрося, была с вами?
— Да, были все мы, родственники, — сказала Люба. — Мы видимо, сразу неправильно повели себя с ним.
— А он знал про ваш наезд? Про ваш совет?
— Нет, — сказала Люба. — И вот, когда он спросил у нас, зачем это все мы понаехали, Толя прямо сказал ему, что будем разбирать тебя, отец. Он ходил веселенький минут двадцать. Мурлыкал про себя что-то, бравировал как-то, даже брился перед нами. Напоказ как-то. Потемнел лицом и пригрозил: «Как же буду я венчаться вокруг вас! Ждите!»
Веки у Янины Максимовны опять дернулись.
VI
— Ну, а потом, когда мама начала рассказывать про его вспышку ярости в субботу и о том, как она стояла на коленях перед ним и умоляла пощадить ее и когда он сказал, что она врет, Толя уже сорвался. Вскочил, бросился с кулаками к нему. Подлетел к нему и закричал, что если он еще раз тронет мать, то будет иметь дело с ним, с его кулаками. И, верно, отец сдрейфил.
— Да, ведь Толя поступил с ним точно также, как поступал Павел всегда со мной, — сказала Янина Максимовна. — И это ему сильно не понравилось.
— Ну, а женщины всегда помешают делу, — призналась Люба. — Мне, наверное, нужно было бы не встревать тут в стычку. Съездил бы Толя отца по физиономии — тот бы мигом присмирел. Не вел бы себя так надменно. А я-то сразу же стул между ними поставила, пристыдила… После этого отец бросил: — Ты, Толя, дурак большой. Открыл перед нами дверь и выпроводил нас: — Идите вон. И мы ушли. Не солоно хлебавши, как говорится.
— И Тетя Фрося ушла вместе с вами? — спросил Антон.
— Нет, она, как родная его сестра, осталась, — сказала Янина Максимовна. — Она иногда колеблется и его защищает.
— Такое дерьмо, извините, — сказала Люба — Вот сталинист! Замашки державные: держать в страхе народ собственный.
— А я тут не подумала, сбитая с толку, — говорила торопливо Янина Максимовна. — Мне бы следовало сказать: «Это дети не к тебе, а ко мне в дом пришли!» И ни за что не уходить бы нам из квартиры. А я и сама, чудачка, поддалась психозу этому. О-ох!
— Ну, что, мама говорить теперь об этом! — успокаивал ее Анатолий. Раз мы решили так, как решили, то и будем действовать до конца. — Я и при нем во всеуслышание сказал: Не торжествуй, отец, со злом. Уходим, мать: нам все ясно тут. Безвозвратно. Необходим только развод, а не дальнейшие уговоры. Пошли! — И вот мы вышли от отца, машину поймали и приехали сюда.
— Да-да, потому сюда, — старалась пояснить как бы персонально Антону, не свидетелю их приключений, — что не могли ж мы после всего поехать гуртом к нему, сыну, на Скороходовую. К его жене Лене и их детям. Где ни поговорить нам, и обсудить нам ничего толком нельзя… Да, дети мои, наш Павел Степин — трудно управляемый индивидуум из местечка Трибулей.