— Ой! — Люба поморщилась. — А ты уверена, что врачи правильно ставят диагноз?
— Ну, знаешь, при шизофрении наиболее верно ставят диагноз.
— А ты известную американскую книгу об этом читала?
— А-а «Разум против безумия»? Читала, читала. Да там, на Западе, они, больные, уже сами знают, какие лекарства и когда следует принимать. Притом сидят дома. А в этих наших больницах только время тратишь впустую и создаешь работу для воинственных санитаров.
— Да, не везет тебе, девочка, в этом новом Выборгском районе. Но молюсь за тебя. Ничего, дай бог, пройдет…
— А мне ваш район понравился — сейчас прошлась по нему.
— Ой, не смеши меня. Мне, Кэти, интересно что: вот ты драгоценности выбрасываешь — ты понимаешь, что делаешь глупости?
— Нет, не понимаю тогда, когда это делаю. Просто все браслеты, амулеты и прочее завязала в целофановый пакет и спустила в мусоропровод. А часы забыла присоединить туда. Иду и говорю всем своим: «Сейчас и это спущу!» Ну родители услыхали — бегом во двор. А тачки с мусором уже увозят. Так им еще повезло: в первом же бачке нашли все мной выброшенное! Рабочие говорят отцу: «Давай, батя, пятнадцать рублей на выпивку».
— Он отдал?
— Конечно! На радостях… Что не сделаешь… С беспутным дитем…
— Ты свои побрякушки-то золотые отдай отцу. Мало ли что. Деньги всегда нужны тебе будут. Теперь скажи мне: а как твой Нерсес влюбленный?
— Он пьянчужкой стал. Закоренелым.
— Такой красивый мальчик.
— Нет. Некрасивым стал. Растолстел.
— У твоего отца большие связи?
— Никаких связей нет.
— Растранжирил уже все?
— Мне неведомы его дела. Не влезаю в них. Своих забот хватает. Ты знаешь, я была в Бехтеревском институте, в дневном стационаре.
— А на ночь домой уходишь?
— Да. Там было так интересно. Там был с нами один занятный артист — он играл в телевизионном фильме. Каком — не помню названия…
— А нельзя тебе снова попасть в тот стационар? Если ты говоришь, что там тебе понравилось быть.
— В нашем районе теперь открыли нечто подобное, — говорила Кэти. — Находишься в таком заведении до пяти вечера, а в пять часов уходишь домой. Любо-дорого. Это лучшее — сидишь не взаперти. И дают лекарства, наблюдают врачи, санитарки.
— Вижу: волосы у тебя хорошие, — отметила Люба.
— Ну, когда попадаю в больницу, — они начинают лезть. А в больнице я и к холоду уже привыкла — не боюсь. Рубашка ситцевая. Платьицо фланелевое. Ничего! Когда там последний раз лежала, там был сад — при больнице этой; нас, больных, выпускали погулять в нем. Так папаша мой прозвал это вольером.
Обе подруги при этом засмеялись.
— Говорит: это что? Вольер номер такой-то?! Так сидела одна страдалица невинная — соседи квартирные побили-поколотили и — вот тебе! — посадили сюда ее. И сидела тут полгода. «Ну, и сидите, — говорят, — тише будет нам».
— Да, жестокая судьба, людьми ведомая.
— Я была в других больничных отделениях, где выводили нас погулять и даже водили на концерты, на танцы, а тут, в Выборгской, не водят никуда, мы не гуляем.
— Почему же, Кэти? Месяцами сидела взаперти — и не выходить на улицу?!
— Потому что заведующая идиотка, психопатка. Больная больше, чем мы.
— Ты зубы-то когда будешь вставлять?
— В поликлиниках мне все зубы испортили. Просверлили здоровый красивый передний зуб — оказалсся здоровым: ошиблись. Ну, запломбировали его — теперь четыре года уже болит.
— Золотые коронки — это ничего. Сделай совершенно искусственный зуб. Он и другие будут беленькие, а прикрепляться будут на золоте. Привыкнешь… Будет одна коронка и еще одна. А те даже не видны будут — мостик сделаешь… Проваливается ведь все. И помоложе будешь выглядеть.
Я все-таки не могу понять, почему тебя так держат долго?
— Раз меня выписали с галлюцинациями — диссимулировала; а раз здоровая попала в двадцать третий вольер — год там сидела.
— А ты к психиатору, к терапевту ходишь?
— К психиатору — да.
— У тебя инвалидность определена — с правом работы?
— Без права.
— И куда ты хочешь устроиться?
— Я… хочется мне что-нибудь поинтереснее заполучить. Я уже дисквалифицировалась — ведь техником некогда работала. Я сказала брату. Хотелось бы только не канцелярской работой заниматься.
— Разумеется!
— Брат что-то изобрел уже, да остановился: пьет безбожно. У матери же брат — пьянчужка. Вот и он… Это унаследовал.
— У него дети есть?
— Троица.
— Взрослые? Он приезжает к вам?
— Сейчас нет. Слушай, Люба — Любовь, я так хочу на «Лебединое озеро» пойти.
— Что ж, давай пойдем. Надо только билеты в Мариинку достать.
— Так я попрошу Долуханова, родного брата композитора — он достанет билеты.
— А помнишь, был такой настырный артист… как его зовут? Сватался к Ванде.
— Она ему отказала.
— Отказала?! У тебя есть пластинки шансонье — всякие?
— Нет, но я принесла тебе другие послушать. У меня их много: папаша не может удержаться — все покупает их.
— А статуэтки больше не покупает?
— Ни-ни. Он еще марки собирает.
— Пускай! Потом ты с молотка все пустишь… Скажи: а Ванда все такая же красивая, что парни были без ума от нее. Дрались между собой.
— Она поплошела внешне. Расползлась отчего-то?
— Может, аборт был?
— Боже упаси, ни в коем случае!
— Ой, как сложно! Кэти, там, в больнице, книжки вам дают? Что вы делаете полный день?
— Я книжки не могла читать, поверь. Газеты лишь читала: отец приносил мне при свиданиях — там даже захудалых газет нет. Не водятся. И телевизор сломался. Некому починить.
— И «Семнадцать мгновений весны» ты не видела?
— Нет.
— Жаль, голубушка, жаль тебя. Послушай, ты уж больше не попадайся. Если тебе плохо станет, то и не говори.
— А санитары, милая, сами приходят, когда им вздумается; им же нужно работать, чем-то заниматься, чтобы получать денежки. По этому принципу и в сталинских лагерях на Чукотке и везде работали исправно, знаешь сама. А один психиатр мне сказал — просветил мое знание: что тогда, когда сокращается у человека расход жизненной энергии, тогда он начинает тупеть и полнеть.
— А ты сказала, что тебе эти таблетки хорошо подходят.
— Для меня вот только теперь подобрали подходящую смесь. Она на каждый организм индивидуально действует. И в большинстве случаев отрицательно. Я, говорю, на четыре килограмма уже похудела, и у меня лицо страшнее становится при таком похудении.
— Как раз певцы от своего голоса при упражнениях худеют. Ну, а мама что говорит?
— По поводу чего?
— Ну вот насчет твоих мытарств.
— Когда я попадаю в больницу, она худеет тоже. И как, скажем, я выгляжу сейчас? На внешность. Хорошо или плохо?
— Под глазами у тебя чуть припухлости. Или ты не высыпаешься?
— Нет, постоянно это есть.
— И еще: когда ты улыбаешься, тебя, верней, лицо твое, очень портят зубы. Дырки черные в них обращают на себя внимание. Чисто психологически. Вставишь зубы — так настроение у тебя сразу будет другое. Поверь мне.
— Была я, Любовь, и на Пряжке… — откровенничала меж тем Кэти. Говорила она резко и как-то сочно.
— О господи! И там ты уже больничничала?
— А то как же! В первый раз именно туда попала. Загребли меня.
— А потом куда?
— Потом — в Болицкого, потом в Скворцова-Степанова и так далее… Ну, понимаешь… Из Бехтеревки меня уже турнули — потому, что в меня там втюрился, могу признать, один талантливейший артист, легкий, светлый человек, а я-то, дура, предпочла влюбиться в невзрачного суетливого врача, который лечил меня… Позор!.. Был, естественно, тарарам… И больше уж меня туда не забирали. Как чуму неуправляемую… Вот так… Уже десять лет я так существую — живу, бесправная совсем; мне было двадцать шесть лет, когда я впервые попала в больницу. Так что юбилей этому получается у меня. Его я отмечаю вином…