— Я возразил ему. Сказал: «Знаете, тут должно быть для обеих сторон одинаково важно; потому все обменивающиеся жильцы и примеряют, как одежду, устройство жилплощади. Всем надо жить в надлежащих условиях, если так случился разъезд или съезд».
— Да, да.
— Он не больно возражал на это.
— Он не опоздал? Не задержал Вас?
— Немного. Но смотрины его были обстоятельные. Очень.
— На Антона он произвел запоминающееся впечатление, — сказала Люба. — Гость особенный.
— В общем, одно могу сказать: мужик въедливый, дотошный.
Тамара Николаевна улыбнулась.
— Он как вошел в комнату, так сразу стал снимать ботинки. Я предупредил, что уже три месяца, кажется, и не подметал тут пол (но тот такой светлый — из березовых плиток выложен, паркет, что и так прекрасно смотрится). Но Иван разулся все-таки, достал из дипломатки-чемоданчика изношенные тапочки цвета умбры жженой. Переобулся. Попросил разрешения раздеться. Снял темное пальто с уже потертыми рукавами. И, экскурсируя по комнате и квартире, все проповедовал мне о прелести работать с железками ему, как плотнику-слесарю. Ни одно дерево не гнется так хорошо, как железо, и не стоит так прочно, эстетично.
И Кашины еще поговорили с Тамарой Николаевной.
Таких встреч и визитов было очень много — не упомнить всех.
Об этом можно было бы написать роман века.
К счастью этого не случилось.
В холодно-ветреный октябрьский день (вторник) Антон добрался до неказистого зданьица, что находилось за Фонтанкой — в Горжилобмене: надеялся по спискам, и общаясь с посетителями, найти-выявить для обмена комнату — метров десять тоже в старой коммунальной квартире, тоже многонаселенной, но с ванной (как хотела бы бабушка, чтобы ей жить с людьми и говорить с ними, и стирать в ванне белье). Предполагался тройной размен жилья, и все условия для него были важны.
Внизу здания происходил ремонт, а в приемной — на втором этаже — роилась темная масса людей, поглощенная поисками сведений нужных. У шкафов с папками, с анкетами обмена, за столами, на диванах, стульях. Слышались вопросы, голоса:
— У кого папка номер четыре?
— А у кого папка номер тридцать четыре?
— Кто меняет Ленинград на Ленинград?
— Что теперь не будет обмена на Тбилиси? Разве обмен Ленинграда на Тбилиси запретили? Почему?
— Нет, это только для этой пары меняющихся. Объявили просто, что у них обмен не прошел.
— Мерси. От сердца отлегло.
За краешком стола сидел измученный мужчина, выписывал из папок городские адреса и вслух приговаривал:
— Ой, как стало трудно нынче поменять! Ой, как трудно!
Антон спросил, что у него. Он сказал:
— Комната 20 метров и комната 12 метров — в разных местах.
— А Вы что меняете? — обратилась к Антону светловолосая девушка. Ее задача — выменять трехкомнатную квартиру. И она у нее уже есть. — Жильцы ждут нужного предложения. Ваш вариант вроде бы подходит.
— Вам обрисовать, какая у нас однокомнатная квартира?
— Польская точка.
— Нет, не нужно. Сюда другой поедет, не я. Меня комната интересует. С удобствами. Но в коммуналке большой. Для соседки. Видите ли, к ней часто по вечерам муженек, которого она выгнала, наведывается и бьет ее, и ей нужно бежать к соседям и обращаться за их помощью. Теперь еще: должен быть телефон.
— Здесь есть.
— Хорошо. Ей нужно звонить родственникам. И местоположение в районе, где много столовых. И чтобы она поближе нашла себе работу.
— Ну, по-моему, Коломенская с этой точки зрения как нельзя подходящее место.
— Потом она любит лезть во все.
— Ее право.
— О как раз такая нам нужна. Давайте адрес. Тесен мир.
Антон назвал. Девушка записала продиктованное им.
— Позвоните, когда надумаете с соседкой посмотреть.
— А я могу посмотреть, наверное, и без Вашей помощи. Я уже три года меняю — и на этом собаку съела.
— Нет, как же у меня ведь ключи, я наезжаю сюда, а живу с женой на Гражданке.
— Ну, и что ж. Мне достаточно посмотреть квартиру выше или ниже этажом и составить свое впечатление: стоит ли? Я вот эту квартиру, в которой ныне живу и меняю, посмотрела так же, без ключей и показа. Я такая, не обессудьте…
И другие варианты Антон обсудил.
— У меня две комнаты девять и пятнадцать в трехкомнатной на однокомнатную, — сказала женщина молодой паре.
— Ну да, теперь вы просите двухкомнатную и дворец, — сказал ей мужчина, мимо проходящий.
— Ну, что Вы иронизируете, — прикрикнула женщина на резонера пожилого. — Если не меняете, то и не мешайте вести переговоры!
Антон к 16–30 вернулся домой на Гражданку. И он сразу вместе с Любой и дочкой (ей шесть месяцев) в коляске помчались в детскую поликлинику на осмотр. Врач принимала до 17–30 по вторникам и четвергам.
Перед несколькими дверьми с табличкой «Терапевт» — несколько молодых матерей и один мужчина с малышками. Они уже ходят, разговаривают. У одной матери — очень красивый мальчик лет семи (он играл с малышками в игрушки) и девочка годовалая.
У Кашиных Даша самая маленькая по возрасту.
Когда Антон освобождал ее от одежды на столе, одна девочка, подойдя, спросила:
— Как тебя зовут?
— Даша, — сказал Антон. А тебя как зовут?
Она промолчала.
Антон после осмотра врачом, одел Дашу, взял ее на руки:
— Даша, посмотри, что за окном.
Тут же та же любопытствующая девочка опять спросила:
— Как тебя зовут?
— Даша. Ты ведь уже спрашивала.
— Дай мне подержать ее, пожалуйста, — тянула она руки к Даше умоляюще, с нетерпением. — Я не уроню. Ну, дай мне подержать ее. Чуточку, чуточку. — Зубки дырявые. — Я сейчас повыше встану. — Залезла на диван. — Ну, дай подержать, пожалуйста, чуточку.
Это было забавно.
— А у тебя кукла есть? — пробовал Антон разговаривать с ней. Она не отвечала. — Кукла твоя где?
Он ей говорил, что это тяжело. Она уронит Дашу. И Даша ведь не кукла, а живая большая девочка. А та тянула к ней ручки, манипулируя ими, с мольбой.
И взрослые посетители в приемной смеялись.
Удивительно то, как Кашины смогли все-таки сладить и провернуть обмен однокомнатной коммерческой квартиры и комнаты без всяких удобств (значит, без горячей воды и ванны) в коммуналке на двухкомнатную в Выборгском районе. Два года они все заборы вокруг обглядели, обчитали, обшарили все записочки, расклеенные на них, сколько домов поисходили. По грязюке, в позднь. Люба уже была в положении, тоже ползала по квартирам в одиночку. Телефона здесь у них не было. А родители ее, владельцы телефона, были не то, что великие путаники, но лица не заинтересованные в различных хлопотах; они что-то не так объясняли заинтересованным обменщикам — и обмен очередной не происходил. Потом и появившийся ребенок — дочь — болел и Люба вместе с ним попала в больницу, откуда Антон забрал ее и дочь домой, поскандалив с главным хирургом и написав отказ от сомнительного лечения. И потом у самого Антона возник провал с уменьшением в организме гемоглобина до критического уровня, поскольку он, некурящий, как понял сам, проработал два года в большом прокуренном помещении, где десяток художников, собранных в офис на время ремонта отделов, дымили вместе с приходящими авторами нещадно. И Антону нужно стало лечение, и уколы витаминами и железа.
А ведь в это время нужно было и работать — деньги зарабатывать. Жизнь-то шла своим чередом, не спотыкалась на кочках.
III
Антон записал следующие странички:
«Даша, дочь, спит на животе, подобрав под себя ноги; оказывается, все дети так спят, как лягушата. У них такой период — побыть в виде головастиков.
Третий день — на одиннадцатом месяце — как она пробует стоять без того, чтобы держаться за что-нибудь; она стоит, отбивает подставленные руки и еще в ладушки играет. Или в одной руке держит тяжелый пузырек с детским кремом „Малыш“. Вроде бы маме отдает. Визжит сама, заливается: довольна. Сегодня это повторялось без конца. Или она отталкивается от чего-нибудь и стоит на ногах либо, поднимаясь, отталкивается. В чем-то и трусиха (незнакомую вещь берет осторожно). А в чем — бесстрашно-настойчива.