— Нет, мы в девочках числимся, — говорит с улыбкой на это Люба».
И двухлетняя Даша без помех общалась июньским вечером (она вместе с родителями приехала в Крым) со сверстником на Гурзуфском стадионе, что было занимательно. Еще на улице к Антону и Даше пристала собачка — рыжая, длинноволосая, которой Даша поначалу боялась: поджимаясь к отцу. Когда они, спустившись на поле, сели на корточки у самых футбольных ворот (без сетки) — здесь древесные опилки были натрушены, собачка тоже сюда поспела; Даша стала лопаточкой наполнять стружкой ведерко — и печь куличи; собачка тоже села вблизи нее, поглядывая внимательно.
Даша сказала: «Кака» — писать захотела. Антон отвел ее поближе к склону горы, в кусты. И собачка побежала за ними следом (хотя всюду было полно отдыхающих и бегающих детей с мячами), тоже присела и пописала рядом. Но потом вдруг вскочила и привязалась за проходившими дальше — наискосок — по полю женщинам с идущим дитем.
Уже после того как Даша набегалась вместе с отцом и мячом, к ним подошел мальчик лет четырех, гонявший голубой мяч, и деловито спросил:
— Будешь играть со мной?
Даша на это утвердительно кивнула головой. Она еще не разговаривала.
— Давай, бей ногой!
Она, опять кивнув согласно, легко ударила ногой по мячу и потом ударами погнала его по футбольному полю — в сторону, указанную мальчиком. Потом он перехватил мяч, поставил Дашу на какую-то обозначенную линию:
— Стой здесь! Я буду бить!
И он бил по мячу. Но чаще всего тот летел мимо Даши. И она стояла и бегала к мячу и от него. Так повторялось несколько раз.
Она с сожалением уходила со стадиона. Дипломатично попрощалась с мальчиком, выразительно дернув плечами, разведя руками и ткнув себе пальцем в рот (что означало: вынужденно, дескать, ухожу — надо поесть, хочу — что поделаешь). И при подходе к дому она кинулась к трем бабулькам, своим новым знакомым, сидевшим на скамейке, чтобы им рассказать, что с ней произошло. И с одной из них — самой древней (девяностолетней) она особенно дружила и шла к ней на колени доверчиво.
Даша заговорила четко, ясно в три года, но сразу целыми фразами.
IV
— Ты знаешь, отчего мы, дети, живем с ними врозь, — отрывисто говорила Люба. Она и Антон ждали в очередной раз приезда постаревших родителей Степиных к ним в квартиру. И при этом по-отцовски серые ее глаза начинали отливать холодным блеском. — Все закономерно. Их эгоизм заел. Живут в свое удовольствие, которое, мол, заслужили. Вспомни: их даже в гости не докликаться ни за что, не то, что помочь в чем-нибудь. Так было у них с моим братом, когда еще папа с мамой помоложе были. Вот когда им лично нужно что-нибудь — тогда совсем особый спрос… с других… Я уверена: сейчас придут — и опять какие-нибудь выкрутасы выкинут… Они заставляют меня бесконечно нервничать, и звоня по телефону. Не могу… — Губы у ней задрожали.
— Ну, помилуй… Успокойся… — Вразумлял ее Антон.
— Вспомни, что было тогда, летом, в Лахте, где мы вместе с ними сняли дачку наверху. — От волнения у побледневшей Любы перехватывало дыхание и судорожно сжимались кулачки. — Я была тогда на третьем месяце беременности. И в разговоре с отцом просто спросила у него, отчего же он не дал взаймы нам денег на кооператив, только и всего. Тогда, под вечер, ты только что уехал домой, чтобы доделать какую-то работу…
— Да не вспоминай ты о том, не волнуйся. Зря…
Но Люба уже не могла остановиться:
— Так он дико заорал и ринулся на меня с кулаками, сбил с ног, хотя уже знал, что я в положении. Я-то и опомниться не успела… А мать — хороша! — была вблизи, в кухоньке, все слышала, все видела, но не встала на защиту меня. Даже слова не сказала. Как всегда, когда, случалось, он бил меня без всякого повода. Потому, наверное, и роды Даши были преждевременны. И потом все годы я волновалась за рожденную. Я никогда не смогу простить им этого. И за это ненавижу, ненавижу их! На меня-то женщину, замужнюю, поднял руку, трус! При тебе-то никогда бы не посмел. А теперь, пожалуйста, уважайте их старость…
— Успокойся, Любушка. Ты не с ними же живешь.
— А если вместе с ними съехаться и жить, где гарантия, что он в бешенстве не кинется на нашу дочь. Его поведение ведь непредсказуемо во всем. Что тогда? Да я мигом ему голову проломлю сковородкой — сейчас у меня очень твердая рука. Если уж не боюсь теперь собак, когда рядом дочь…
— Но до этого и не дойдет при безразличии и к своей судьбе родителей твоих.
— Ты всегда больно сердобольный ко всем, — сказала Люба. — И меня-то, я знаю, вызволил от них, родителей моих, поэтому я благодарна тебе за это. — Она характером пошла отчасти в отца: также была вспыльчива до крайности, что порох, если что не по ней, — потому частенько с мужем перепаливалась. И после признавала, что сумасшедшая, видать, — с явной неохотой. Но была отчаянно непримирима к проявлениям мерзости, от кого бы то ни исходило. — Видишь, все по-разному в жизни у людей. Когда по-людски, — можно жить. А когда тебя до сих пор постоянно унижают чем-нибудь, пытаются и еще командовать тобой, — ничего путного из этого не выйдет, не жди. Я давно уже не девочка на побегушках. То сделай, это принеси, подай; нет, не то, другое. Хватит! Намаялась до замужества. — Комок горечи спазмом подкатился к ее горлу, не дал ей договорить.
— Ну, и будет тебе, хватит… — Антон подошел к ней, положил на плечо ей руку.
— Вон как у Надежды Ивановны, что с пятого этажа: мать, приветливая старушка, скончалась еще весной, а она плачет до сих пор — с красными, исплаканными глазами. Жили-то они душа в душу, и мать для нее и мужа была сродни малому ребенку — своих-то детей нет; теперь не за кем ухаживать, пусто в квартире. А наших предков, извини, ничем не проймешь — не прошибешь.
— И все-таки: как же они будут доживать свои последние дни? Это ж, согласись, ненормальное явление! Не могу понять…
— О, им лень не только об этом подумать, но даже о том, что сделать, что съесть; они — полные потребители общества, не годные ни к чему. А ведь пережили часть блокады здесь, в Ленинграде, были в эвакуации. Поразительно: ничто не отразилось на них, прошло мимо них, если столь беспечны!
— Мигом бы прозрели, если бы остались в одиночестве, как, скажем, я.
— Маловероятно. Они же холодны и друг к другу. С самого начала, кажется. Если не больше того. Ничто их неймет, не занимает; ни знакомых, ни друзей, ни каких-нибудь привязанностей; только бесконечные рассуждения о работе желудка, усталости. Они и читают лишь одного Чехова — и то одни его смешные рассказы. Не дай бог им переволноваться…
— Да, да, тяжелый с ними случай… И он, знаешь, как-то гнетет меня своей неразрешимостью, я чувствую.
Так разговаривали Антон и Люба, пока не раздался звонок.
V
Сразу по приходу Любины родители вкусно пообедали. После Люба и Янина Максимовна уединились на время в меньшей (спальне) комнате — с целью посекретничать по-женски; мать по обыкновению стала опять жаловаться ей на несносный характер домоседа мужа: деспотизм его не утихал. Это было уже погробный ее конек — пожаловаться; как говорила, она-то вечно терпела его именно ради детей своих, чтобы они не росли безотцовщиной. Павел же Игнатьевич в большой комнате уже бледноватый и похуделый, с дрожащим голосом, но еще в строгом синем костюме и в хороших начищенных туфлях, подошел к окну и с высоты седьмого этажа взглянул на просторы начинавшихся почти отсюда совхозных полей (дом был предпоследний по улице).
— Глядите-ка, как город наступает на село! — непритворно удивился он. — Даже на полях, смотрите, уже стоят подъемные краны, видны коробки зданий, сложен кирпич…
— Наш дом тоже на бывшей колхозной земле стоит давно, — сказал Антон. — Уже одиннадцатый год…
— Скажите, как время летит!..
Павел Степин разглядывал здесь все точно впервые. И было немудрено. Он, который не обременял себя никогда и ни с какой стороны физической и также по существу умственной работой (и в смысле обязательности, участливости) и который тем более сторонился ее теперь по старости, — он выбрался к дочери и зятю по прошествии очередных четырех или пяти лет, хотя и жили они друг от друга всего в получасе езды на любом городском транспорте. У него не получалось бывать чаще: наверное, считал, что нечего и не за чем ездить, навещать, или просто, вообще ничего не считал, поступал так, как ему было удобно, — уж себя-то он не утруждал особенно. И то теперь он и Янина Максимовна зашли попутно, вынужденно, чтобы отдохнуть, — после того, как они, приехав чуть ли не в соседний дом, осмотрели предложенную для обмена трехкомнатную квартиру (да нашли ее неподходящей для себя). Они все еще надеялись съехаться с семьей сына Толи (и тот будто бы хотел) иногда возбуждали в себе такое давнее, неосуществимое желание, проявлявшееся у них всегда смутно и туманно. Они оба никогда не знали, что же именно они хотели для себя.