На садовых деревцах он развесил всякие баночки — с отпугивающим насекомых составом: следит за тем, чтобы червь не заводился. За долгую садоводческую практику познал многие секреты своего труда. В этот осенний период на даче его царила заброшенность и выстылость; но иной жизни — вне ее, своей дачи, — он и не хочет знать, вернее, не видит для себя смысла. Вот как определилось все. Дело втянуло его насовсем. Оно требует всего тебя. А как начнешь прикидывать, что приобретешь, а что потеряешь — ничего путного уже не будет ни за что. Вы-то, Павел Игнатьевич, наверное, уже лет двадцать, сколько я помню вас, толкуете про дачку, а воз и ныне там…
— Да, вы правы, — согласился тесть, слывший разумным, трезвомыслящим человеком и казавшийся себе таким (но кому от этого легче?). — Всяк задним умом крепок.
Кому же легче? Ведь они — Степины — не принимали на себя никаких обязательств; если что и сделаешь сам, — все будет, известно, не по ним. Рассуждать легко…
VI
Мужчины в разговоре между собой еще не коснулись снова вопроса с квартирным обменом, в связи с которым тесть и приехал попутно, а к ним опять присоединились уже женщины: они что-то подозрительно скоро прервали свое уединение. Вошедшая первой в большую комнату Люба была вне себя, пылала лицом, но молчала; Янина же Максимовна, раздражительная, в зеленом шерстяном платье, шествовала за ней с покаянно-заискивающим видом, мяла свои ручки. Все это заметил Антон, повел на них глазами. И тесть будто тоже увидал. Только он все еще находился во власти вольных рассуждений, к каким был способен. Говорил для всех:
— Теперь ясно вижу: как же безвозвратна наша жизнь! Она в этом году дала мне напоминание одно прямо из родной деревни Горбыли. Вот Виктор, дальний родственник мой, оттуда прикатил — на учебу в Толин институт. Паренек до того, вероятно, похож на меня, такого, каким я был почти шестьдесят лет назад. Только мне тогда никто не помогал, никто меня не благоустраивал.
Антон живо спросил:
— Что, выходит, это уже третье поколение Степиных отрывается от земли? Едет в город пытать счастья?
— Да, хочет грызть науку. Все — во имя ей. Такая тяга к образованию.
«Ну, уподобится в худшем случае Павлу Игнатьевичу, его сыну Толе — и мне, подумалось вдруг Антону. — Есть ли чем нам гордиться? Думаю, немногим. Что, таков отсев необходимый? Нет, нам-то вследствие войны все же было тяжелей, чем кому бы то ни было. Без отцов-то. В порушенном хозяйстве. Для нас тогда не ставили подпорок родственных»…
— Точно он бычок — немногословный, — сказала, присев на стул, Люба. — Разок я видела его у вас.
— Ну! Двух слов не скажет, — засмеявшись, Янина Максимовна подсела к мужу на краешек дивана. — Когда они — он и мать — впервые приехали к нам, я спросила что-то у него, а его мать тут же мне тры-тры-тры, как из пулемета строчит; я опять спросила у него о чем-то — и опять тры-тры-тры — отвечает за него. Я ей говорю: «Подожди, дай ему слово сказать». «А что ему говорить? — отвечает она. — Все равно не скажет толком ничего».
— Где же он живет? — спросила Люба. — В общежитии?
— Комнату ему институт в Шувалове снял на двоих, — сказал Павел Игнатьевич.
— Толя хлопотал, — сообщила гордо Янина Максимовна. — И устраивал.
— Ну, и Виктор иногда навещает нас. По-родственному.
— Да?! — не поверила чему-то Люба.
— Стипендию большую получает — полста рублей, — похвасталась Янина Максимовна.
— Значит, неплохо учится?
— Все пятерки и четверки.
— Это в нем порода наша — Степинская, — заметил Павел Игнатьевич. — Способности к математике, к вычислениям.
— Зато бывало у Галины (Толиной) неладно с русским, — заоткровенничала Янина Максимовна, — вот спрашиваю: «Галя, у тебя двоечка есть? За что?» «Я, — тихо говорит она, — буквы пропускаю, бабушка». Надо же! Буквы в словах пропускала! И у Толи, ее отца, ведь тоже самое было, помните? Он — не в ладах с правописанием.
— Так зачем же тогда она поступила в педагогический? — резонно спросила Люба. — Оттого, что легче Толе было ее сюда сунуть?
— Ну, как ты, Люба, говоришь такое! — Янина Максимовна обиделась за сына — поджала губы. И все неловко помолчали. А потом она опять распустила перья — умилительно восхитилась:
— Да, так быстро растут дети, внуки наши — незаметно, — восхитилась, очевидно, тем, что росли без ее участия. — Только они редко у нас показываются, чтобы поглядеть на них, какие они. Вашу дочь мы сегодня не застали.
А сама не помнила и о днях рождения, забывала поздравить.
— Конечно, незаметно, когда вы их не видите совсем, — сказал Антон напрямик, убежденно. — Он как бы продолжал начатый разговор об обмене, исключая сегодняшний их вариант с его минусами и плюсами: — Вам надо б было прежде мертвой хваткой держаться за детей, жить вместе согласием, как у добрых людей, — все полегче было б теперь, в старости, а вы все под всякими предлогами сторонились их. Не дай бог переломиться, извините…
— Да, да, Антон, понимаем мы теперь промашку. — Она поджимала губы. — Спасибо вам за откровенность…
— Но вы-то внутренне готовы сейчас к обмену?
— Знаете, мы хотели бы… быть ближе к детям своим… сыну…
— А ведь у Толи семья со своими потребностями — их надо учитывать.
— Там одна невестка чего стоит, — сказала Люба. — У нее зуд в руках: все перекроить, перешить, перекрасить; она — не мастерица, однако, — просто любит вещи портить. Как и жизнь. Себе и людям. Уже пятнадцать лет пишет диссертацию.
— Надо признать: диссертация, по-моему, делает из человека какое-то чудовище, сколько я ни наблюдал, — подтвердил Павел Игнатьевич. — Он, человек, все теряет. Весь облик свой. А тут еще женщина-камень…
— Попробуем ужиться мирно, — сказала Янина Максимовна. — Но беда: после отдельной квартиры все комнаты в любой квартире кажутся нам малы.
— То-то и оно, Янина Максимовна!
— Мы, надо признать, уже вконец испорченные люди отдельной жизнью от детей, — весело сообщил тут тесть. — Добровольной жизнью. У нас образовался уже свой жизненный режим — его никуда не денешь, со счетов не скинешь. Нас, пожалуй, не переделаешь уже.
— А переделывать — здоровья у нас, детей, не хватит, — подхватил зять. — Свои детки — не сахар. Нужно бесконечно заниматься ими. Так что живите-доживайте уже спокойно. И так скажите себе: ничего вы не хотите.
— Нет, все-таки, Антон. — Янина Максимовна состроила удивленное лицо.
— Ой, верно! — засмеялся опять тесть от услышанной правды. — Мы — уже дубы мореные; пора нам на свалку, а все на что-то претендуем — на какую-то роль. Животные, скажу, более людей самодисциплинированны. Человек ведь что провозгласил чуть ли не с пеленок: «Я хочу!» Знаем, что это губит его; знаем прекрасно, но все позволяем ему, как только он родился и закричал. — Как всегда, он говорил очень верные слова. На свой счет и счет других. — К несчастью, только возраст и здоровье у нас не спрашивают разрешения, как им быть. Не мы первые, не мы последние…