Люба, пожалуй, однобоко понимая свою роль и место в жизни, опять говорила о том, что одной ей было бы проще — свободнее и можно хахаля завести, как ее знакомые. Забот не знают. Говорила уже все знакомое.
И он справедливо возмущался:
— Ты держишься одного своего конька. Но пропагандировать для других, известно, легко то, что сама не будешь делать, — это несерьезный довод. Один хахаль — значит чей-то муж, отец, пьющий; если не один — это может не устроить, да? И чем-то он лучше меня, мужа, окажется? Ведь можно не угадать… Ненормально все: тебе, Люба, за сорок, а ты все хвост распускаешь, петушишься, все торгуешься со мной… За мнимую свободу…
— Ну, в городе современном прожить одной несравненно проще, чем в деревне… Есть где переночевать… Хоть сегодня…
— Одни декларации… Твои родители тоже так отгородились от всех… И что: сами наказали себя на склоне лет… Потеряли уважение…
— Но пойми же: я хочу и не могу… — И нижняя часть лица Любы мелко-мелко задрожала — предвестник близких слез у ней.
— Так зачем же тогда в кучу городить бог знает что?
В раздражении (и чтобы слез не видеть) Антон сидя отвернулся от нее. Затем встал, открыл немного форточку. Снова сел. И помолчал. Она также молчала, справляясь с волнением. Окно комнаты выходило на проспект, и стало слышней шумливое движение не улице транспорта.
Люба вздохнула уже обреченно, не переубежденная:
— Ох, хотя бы поскорей закончить все эти наследственные дела после смерти отца. Как это так? Знал, что доживал последние дни, а не оставил даже завещания! После смерти мамы трясся над нажитым; боялся, что обворуют… Я измучалась, издергалась с братцем. Меня угнетает вид протухшего и полусгнившего родительского барахла, над которым мать и отец почему-то от жадности тряслись всю жизнь, сколько помню. Не дай бог перепадет к кому-то…
— Не случайно же, — сказал Антон, — есть официальный медицинский термин-понятие: «синдром Плюшкина» — это свойственно старикам… Куда как понятно! распространенное явление.
— Но вспомни: они нам и на первых порах даже тарелки не дали, мы у соседки занимали. Хороша-то ложка к обеду… И вот теперь Толя из-за этого совсем, чувствую, отошел от меня, как брат, — все хапает, хапает. Как в прорву… Хотя к родителям был холоден… А еще партийный, с ученым званием, общественник. Видеть его не могу, — до того он мелочен, неприятен мне… Не хочу даже встречаться больше с ним: взвиваюсь… Надоело все!
— Да ты, если можешь, не бери ничего, прошу. Нам-то на что? Посуди, свои вещи, книги класть некуда — места не хватает… Хочет он взять — отдай ему все.
— Спасибо, — прочувствованно поблагодарила она. Помягчела. — Обещал позвонить мне ровно в три часа; уже четыре, а звонка еще нет; сегодня мы с ним уже не попадем в эту контору по наследованию, чтобы оформить все документы. Теперь жди, когда он разразится этим звонком…
— Ну, на среду договаривайся, если он позвонит, а то если мы в Эрмитаж собрались завтра: удобно — у Даши нет никаких кружков…
— Так мы насчет завтрашнего? — Уже более успокоилась Люба. — У нее же все-таки театр в одиннадцать.
— Давай и встретимся там, на Невском. Совместим… — Он по прежнему сидел, но повернувшись к ней.
— Ладно, — согласилась она тихо.
— Примерно в час? Я к этому времени сделаю дела в издательстве.
— Да, раньше вряд ли успеется.
— И тогда на месте посмотрим, как будем чувствовать… Я-то выдержу, но вы… смотрите сами… Если не устанете после театра…
Люба крикнула из комнаты:
— Даша, ты попила уже?
— Сейчас, — послышался ее голос из кухни.
— Иди-ка сюда!
Скоро та вошла в комнату, послушно и готовно стала у порога в ожидании. Люба опять строго спросила у нее:
— Вам сказали, в какой театр вы идете?
— В центре города, сказали, — был ее ответ. Она слегка было запнулась.
— Видимо, это — кукольный театр. Ну, утром уточним. Кто вас поведет?
— Вера Павловна.
— Молодая учительница? — опять хмурясь, отрывисто спрашивала Люба.
— Да, молодая, — спешила сразу ответить Даша.
— В какое время спектакль?
— Не знаю. Велели в девять часов придти к школе.
— Значит, кукольный театр.
— Я не знаю.
— Кто из ребят идет?
Даша стала по фамилиям перечислять учеников.
— Что, не все пойдут? Почему?
— Билетов не хватило. А кто… кого в пионеры будут принимать.
— Настя Иванова пойдет?
Настя была Дашиной подружкой.
— Нет.
— Отчего? Она же почти отличница, как и ты. Одна «четверка» в табеле.
— Нам учительница сказала: «Встаньте, кого я назову». И меня назвала.
— Стало быть, с пятерошницами идешь? Как же тебя назвала — «с тройкой»?!
— Не знаю. — Даша нагнула голову.
— А ты не подошла к Вере Федоровне и не спросила, дрянь такая?
— Люба, прекрати! — крикнул Антон. — Мы же только что говорили об этом. И что у тебя за недержание на язык?! — Её ругательный жаргон прямо-таки коробил его. И где только она понабралась его?
— Мама, мама, ты добрая; ты мне даже компотику дала. — Даша к ней подошла и прижалась.
— Подлиза несчастная! — чуть подобрела Люба. — А как называется спектакль?
— Нам тоже не сказали… Ничего: ни какой театр, ни какой спектакль.
— Ну, довольно! Иди, уроки делай. А то на тренировку к семи часам идти… Опоздаешь…
— Подожди чуть, мама… — ластилась к ней Даша.
— Кончай подлизунье свое! Противно мне с тобой! Ты непорядочно со мной поступаешь. Мне ничего не хочется для тебя делать. Ни-че-го! — раскатывался Любин голос.
— Ну, мама, мамочка…
— Мне, наверно, тоже надо ехать в театр, — сказала Люба Антону.
— Пустят ли тебя? — высказал он сомнение.
— Да будут, наверное, свободные билеты. Ведь кто-то наверняка не придет. — И к Даше снова: А Степанова идет?
— Да. — сказала Даша.
— Принеси сюда дневник!
И, как только дочь принесла дневник, мать, открыв его, опять взвилась — увидала, что, начиная с сегодняшнего дня — вторника, он еще не заполнен:
— Да ты, что, Даша?! Да когда ж ты перестанешь обманывать меня? А еще вчера смотрела мультики. Кто — папа разрешил? Я ведь запретила…
— Мамочка, я просто забыла… — говорила Даша.
— Врешь! Фу! Как это неприятно мне, что я, взрослый, умный человек, должна ходить вокруг тебя… и песочить…
— Я сейчас заполню его, мамочка. Давай…
— Н-на, уйди с глаз моих долой! Тошнит меня от тебя! Тоска зеленая!
И та ушла покорно, понурив голову.
IX
— Как-то нелепо получается, — заудивлялась теперь Люба. — Я на нее ору, тумаки ей иногда даю, и она-то все равно не боится и не слушается меня; а ты не орешь, не наказываешь ее, но она ведь больше слушается тебя. Скажи, отчего?
— Хорошо еще, что сама, голубушка, признаешься в этом, — отходил Антон в сердце. — Плохо то, что у тебя, или, точнее, в твоих с ней отношениях (а ты их так поставила) нет равной середины: вы то ругаетесь, то лижетесь…
— А в твоей-то жизни разве ровно все? — Она прищурилась.
— Не скажи… Я образумился… И можешь тоже ты. По моему примеру.
— Ой, мне тяжело перемениться. Извини.
— Очень нужно, Любочка. Для всех в доме.
— Нет терпения, Антон. Извини. Правда, правда!
Потом Люба подгоняла:
— Все, кончай, Даша. Уже десять минут седьмого. А нам к семи.
— Я кончила. — Та подошла к матери, уже совсем не грозной.
— Пока я ругалась, ты на карту смотрела, — сказала мать. — А теперь увидела, что я успокоилась… Чтоб тебе ни дна, ни покрышки! Как ты устроена!
— Да так, как и ты сама, — сказал на это Антон.
Да, они с дочкой уже ворковали мирно, с шутками, собираясь на занятия в легкоатлетическую секцию.
— Даша, бери тапки свои. Где они?
— Здесь, в пакете.
— Не выпендривайся. Время идет. Только после занятий из зала не выходи.
— Ладно.
— Оденешься, куртку расстегни и подожди кого-нибудь из нас — можем запоздать. А то поздно, знаешь, какие ребятишки!.. Вон ты слышала, как мне, женщине, лихо ответил одиннадцатилетний школьник, когда я спросила у него, почему он курит в школе: «Хочу и курю!» И даже голову не повернул ко мне. Полное презрение к старшим. А ты-то, что, козявка, для него… для таких…