— Зачем же объявлять «Приглашаем», если ниже приписку даете: «Вход по пригласительным билетам», а? Скажите мне…
— Вы говорите о сегодняшнем сборе землячества? — Обернулся Антон.
— Именно — о нем. Для чего вообще делать объявление, если народ собирается только по пригласительным билетам? — наступал настырный незнакомец.
— Ну, скажем, для полезной информации, — миролюбиво ответил Антон. — Всякий прохожий увидит…
— А что толку видеть — список есть на присутствие… Я — председатель землячества…
— Прохожий увидит, — Антон не смог получше разглядеть лица мужичка в синеве вечера, — что десять лет назад создано такое землячество, и что вы празднуете; он зайдет сюда, чтобы все разузнать и, может быть, попросится на ваше сборище. Что же волноваться зря?
— Да мало ль кто с улицы захочет. Таких любителей, знаете, тысячи наберется… А у нас будет сотня земляков, и баста. Больше никого не пустим!
— Что, уже все билеты розданы?
— Пока ни одного. Я жду. Приедут оповещенные по списку — и получат их.
— А если кто-нибудь, пока не состоящий в активе вашем, но ваш близкий землячок, захочет?…
— Поймите, у нас закрытое мероприятие на сто персон, — раздражался и землячеводитель, затеявший сей странный разговор. — Ведь у нас — своя компания. Украинская. Мы чтим Тараса Шевченко.
— Воистину сказано: чем заиграешься, тем и зашибешься, — построжал неуступчивый Кашин, уже недовольный характером завязавшегося разговора. — В обществе искусственно возводятся стены, заборы; плодится клановая, или семейственная, модель существования. Ну, мне лучше помолчать. И пора. — И он поскорей ушел, захватив свой продуктовый пакет с тремя килограммами воздорожавшей даже картошки (не считая стоимости жилья и проезда в транспорте и всего необходимого другого).
Он только что был на Кузнечном рынке. И, выйдя, оттуда, воочию видел, как на свободной рыночной улице безобразничал один сытый бугай-охранник в камуфляжной форме, распространенной нынче среди обывателей: прикормленный злодей, покрикивая, разгонял тетенек и дяденек, разложивших вдоль тротуара на продажу свой мелкий товар — урожайные припасы — морковку, лук, свеклу, яблочки. Мало того, разгоняльщик пинал, шмыгал сумки и мешки с содержимым в них; он хватал, вырывал их из рук хозяев, чтобы явно помять, разбросать товар и вместе с тем, чтобы запугать всех насилием.
Между тем на станции метро такой же молодой безногий инвалид, пострадавший, очевидно, в Чеченской компании, молча просил подаяние. И чуть подальше — молоденькая мать с ребенком на руках — тянула раскрытую ладошку к проходившим мимо пассажирам. В полупустой же вагон воссела стайка девчушек из колледжа (гуляли на каникулах). Он только что накурились сигарет наверху, подле входа, — там две их сверстницы, одетые в фирменные костюмчики, как раз рекламировали очередную марку сигарет. Так девчушки в бедненьких нарядах были невеселы — видимо, ехали куда глаза глядят, без копейки в кошельках. И одна из них нервно похлопывала ладошкой о ладошку и поглаживала на висках висячие светлые волосы под шапочкой-колпачком. Над ними же, над сидениями, красовалась, блестя, нелепая по смыслу (и для места) реклама для каких-то новорусских богачей: «Новогодний аккорд — в подарок Форд!»
И всем виденным Кашин был расстроен.
Но вскоре позабавило его примечательное зрелище — точь-в-точь представление. Навстречу ему по скользкой невычищенной, как водится теперь, панели ползла, колыхаясь со степенством, подобающей при весьма достойных летах, старушенция в каком-то плюшевом обдергайчике и широкой шляпе, а рядом с ней шевелились, перемещаясь на коротких ножках две тоже мохнатые и упитанные, но разномастные собачки — с приплюснутыми, как и у хозяйки мордашками. Они, не лая ни на кого, не глядя никуда и ловко обходя препятствия и встречных прохожих (рыжая собачка была на поводке), просто шествовали — выступали на публике. И повеселевший Антон невольно поглядел вслед этой занятной процессии: «Ну, какие дамы у нас, в Питере, похаживают! В наше-то время…» Он совершенно не узнал в ней никого, хотя и что-то знакомое в ее плывущей походке отчасти напомнило ему на миг.
XIV
Антон помнил происшедшее с ним как потустороннюю нереальность и свой давний развод с издательством. Да полно-те: было ли вообще все то, что было с ним и во что теперь ему с трудом верилось, а следственно, и в то, нужно ли было ему заниматься книжным производством и улаживать его процессы? Быть в чем-то связником, пожарником? Нужно ли? Собственно, как и в избранном им обхождении с избранной женой. Он увидел: любовь ведь не на паритетных началах строится, а на той основе, кому она очень нужна; в ней обыкновенно есть страдающая от невнимания, уступительная сторона, даже сильная по духу. Тут-то избранность, исключительность — фук! Не имеют значения. Ничего не стоят. По большому счету.
Да, именно тогда — весь пятничный день — в директорском кабинете (не подступись) преозабоченно толклись какие-то люди; была же обычная издательская суета — приметная свойственность в основном малочегоделающих лиц. И Антон попал на заседающий редакционный совет, проигнорированный им за ненадобностью для себя, хотя директор (с торгашеской закваской) и просил зачем-то его непременно быть. На совете в сей час обсуждалось художественное оформление детской книжки, представленное плодовитым кудристым художником Ковалевым; тот, несколько присмиренный на публике, стоя, выслушивал замечания редакторов.
Антон прошел вперед, присел на стул и послушал — ради приличия — словопрения поднаторевших знатоков графики.
— У меня вот первое такое впечатление (может, еще несостоявшееся), но мне кажется все несобранным, неудобоваримым, — судил Перепусков, тасуя в руках эскизные листы, выполненные поверхностно. — О, Генри проиллюстрирован почти приемлемо — нужно подработать. А вот сказка — противно. Не считаете?
— Скажу: выглядит пошленько, — поддержал Махалов. — Мне кажется: много серьезного. Иллюстрации поэтому не вызывают улыбку. Текст вызывает, а рисунки, увы, — нет!
— Трудность в том, что мы не воспринимаем текст, — защищался, краснея, Ковалев.
— Ну, дружище, несерьезно, — укорил его Перепусков. — Почитай проникновенней! Там есть единый стиль. Это — единый организм. Хоть и серьезно, но должно быть все объединено единым стилевым направлением; а здесь, в рисунках, — разноголосица нестилевая. Раздор. Нужно все-таки передать характер пародируемого.
— Это еще из-за отсутствия макета — нам ничего не видно без него, — досказал Махалов.
— При всей трагичности разорванного козленка, в книжке читается все смешно, а здесь, в эскизных рисунках нет и намека, — настаивал Перепусков.
— А если бы тут была бы какая-нибудь старуха нарисованная, — предложил Фридкин, (он был всезнающ) — она бы своим видом вызывала смех у читателя.
— Но с пародией-то это никак не сопоставляется, — сказал художник.
— Простите, но сопоставление только фотографий с текстом — еще тем более не получается, — возразил Фридкин.
— Я хочу сказать, что тут волки просто волки. Они кошмарные. А вот там старуха — нет. Приемлема, — уточнил Махалов.
— Вот это же рисованное? — уточнил Перепусков. — А это иллюстрация к Гончарову, к «Обрыву» — эта барышня?
— Мне хотелось бы сказать еще слово, — сказал опять Махалов. — Желательно и обязательно, Коленька, чтобы, во-первых, у тебя к следующему разу был ясный, разработанный макет, чтобы не было таких разговоров. Во-вторых, мне все-таки обидно, что здесь не вижу художника-изобретателя. Это мне обидно, понимаете ли. Он много экспериментирует и прочее. Но я не вижу его собственной руки и остро отточенного пера. Пусть работает — не работает, но я не согласен.
— Надо, главное тщательнее нам отбирать, чтобы не давать повод диктовать нам условия и чтобы и мы не попадали в число выбранных для издания случайные вещи, — сказал главный кудлатый редактор, живописец, — как отбирают живописцы. Графики, например, все дают на художественный совет, без отбора, и поэтому много плохого попадает, принимается, а у живописцев — строже отбор.
«Если бы выступал главный редактор — график, то, конечно же, сказал бы наоборот», — подумалось Антону.