А если бы был я поддавши, — платил бы пострадавшему.
И то: наша дочка, Надя, ясновидящая, ночью видела эту отцовскую катастрофу, и пошла в церковь, свечку поставила. Может быть, и это помогло мне как-то… Я меньше пострадал…
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
I
В жаркий полдень на дощатом причале толпились отдыхающие, ожидая теплоход; они восхищались тем, как ловко местные мальчишки и девчонки ныряли с балок почти соседствующего аэрария в изумрудное море. Дети неутомимо ныряли, играя друг с другом, вскрикивая радостно и отфыркиваясь; их маленькие коричневые фигурки, красочно мелькая, летали, кувыркались в голубом июльском воздухе и в всплесках зеленоватой воды. В какой-то живой карусели. Словно летающие рыбки бескрылые.
Бесподобное зрелище!
А двое гибких подростков, что постарше, взобрались на самый верх здания, — отсюда до водной поверхности моря было более пяти метров, и отсюда-то ныряльщики классно бултыхнулись вниз головой.
И тут-то один впечатлительный малыш лет четырех, стоявший подле мамы, вдруг подшагнул к своему отцу — рыжеватому молодому мужчине, схватил его за руку и спросил у него с испугом (видно, за возможно нежелательный ответ):
— Папа, и ты тоже можешь прыгнуть оттуда? Да? Можешь?
Отец несомненно был для него самым большим авторитетом. Он понял состояние души у сына и спокойно заверил его:
— Ну, конечно же, Юра, мой малыш, могу! О чем речь!
И осчастливленный тем Юра опять вернулся к маме. Продолжал любоваться на маленьких пловцов.
Бывают же такие просветленные моменты в нашей жизни! Их не счесть! И их помнишь всегда.
И когда ждет грустное и смешное рядом.
Когда есть и недопонимание тебя кем-то. И это непреходящее. Никак.
На эскалаторе в метро Финляндского вокзала, едва Антон Кашин опустил на ступеньку этюдник, как его сосед, стоявший сзади, спросил развязно (как показалось Антону):
— Ну, и что же написали такое, брат?
— То, что хотел, — ответил Антон, почти не оборачиваясь, нелюбезно.
— А где писал этюд?
— В Зеленогорске, — ответил Антон уклончиво.
Тогда настойчивый гражданин зашел спереди: он был примерно его возраста, в шляпе, и несколько пьян, как было видно по его глазам, и заговорил дружелюбно:
— Я все время ездил на этюды в Новгородскую, Псковскую области. А теперь уже давно не пишу.
— Да ведь мест для их отображения везде полно у нас, было б только желание их изобразить нормально, — подобрел в голосе Антон.
— Вы учились у кого? Как его фамилия?
— Пчелкин. Малоизвестная… — сообщил Антон.
— А Вы знаете живописца Трофимова Бориса Павловича?
— Да. Слышал.
— Так вот я у него учился. В Академии художеств.
— Это дело нельзя бросать, если Вы сказали, что бросили.
— Нет-нет, я сейчас просто занимаюсь карандашом, акварелью. Леплю и сына учу. Семинарю…
Так они и познакомились накоротке.
— Значит, некогда ты работал в российском издательстве заместителем Овчаренко, этого тянучки? — спросил художник.
— Наверное, пришлось, — ответил Антон.
— И, значит, я твои открытки покупал для своих галчат, а они их собирали, коллекционировали? А вот как она, открытка, делалась? Объясни. Давался заказ на нее художнику?
— Никакого. — И рассказал историю одной.
Антон самолично сделал эскиз простой двойной открытки «Поздравляю!» — с рябиновой веткой и снегирем.
Открытка у издателей считалась малым (или подсобным) видом печатной продукции, и так повелось, что на нее не заключался договор с художником; лишь были просьбы на словах: представить привлекательные оригиналы, на которые будет спрос. Под обещание отпечатать ее тираж.
Открытку художника Кашина утвердил худсовет. «Роскульторг» заказал ее в количестве 300 000 экземпляров. Она должна печататься бронзовой и красной фольгой в два прогона, на прессах.
Все равно всесильны всякие препоны перед тем, как сдать ее в печать.
— Так я могу теперь делать кальки и рабочие оригиналы на нее? — спросил Антон у директора — тянучки Овчаренко. Время-то идет… Пресса стоят…
— Слушай, я подпишу, если узнаешь, что эта фольга имеется на складе в типографии, — говорит он замысловато, выкручиваясь.
— Но это же забота производственников, не моя; они просили нас дать работу для печатниц — те простаивают ведь!
— Все равно нужно уточнить… И наш плановый отдел сомневается в целесообразности…
— Ну, отрыжка зависти! Как же: лишних сто рублей еще получу просто ни за что! Нужно прижать…
— Да ты скажешь еще…
— Но ведь и сам ты так думаешь, хоть и художник тоже…
— Ты это напрасно… И сто рублей — не худа прибавка: почти две трети твоего оклада!
— О, как велико! А номинал — цена открытки — пятнадцать копеек; всего в два раза дешевле детской книжки, но во много раз доходнее, рентабельней ее… Что попусту нам талдычить? Дни уходят! Итак, делать мне рабочие оригиналы?
— Ты делай, делай конечно…
— Ведь не тебе, а мне придется из-за этой твоей волокиты ночью сидеть с кисточкой, с пером и с лупой… Чтоб людей не подводить…
— Но ты же это умеешь… сделаешь… А для верности ее нужно еще показать там…
— Где там?
— Ты прекрасно знаешь. Что притворяться!
— А зачем? Открытка-то не политическая, а орнаментально-декоративная.
— Вот если бы на ней было написано: «Поздравляю с восьмым марта!» или «С Первым маем!» — то обязательно представить нужно… И эту я покажу еще. Всяко бывает. Вон же твою открытку «Приглашаем на чай и сахар!» задробили почему-то.
— Там неуместным показалось изображение собачки.
— Видишь как…
— Итак, господа, срывается сдача в печать пустяковой работы. А там-то не будет грузовика, чтобы вовремя отвезти в типографию бумагу или грузчик заболеет, либо ключи от бумажного склада потеряются… Либо еще какая холера взбрыкнет… Ну-ну!
Перипетия получилась…
Много лет назад Антон Кашин, покидая издательство (тогда Овчаренко не искал ему замену, все тянул), пригласил на замдиректорство редактора Васькина, партийца, но который только что проштрафился перед Смольным, за что — в том числе и за порочную связь с чужой женой — схлопотал выговор. В глазах Антона, знавшего Васькина лишь по коридорным встречам, сам выговор, как таковой, отчасти положительно характеризовал человека; однако Антон увидел толковость в его рассуждениях, а значит — и его способность, поменяв профессию, стать вполне хорошим производственником. Он редко ошибался в людях.
Он потому был удивлен, когда Нечаева, тоже его протеже (устроенная им сюда же полтора года назад) позвонила и сообщила ему о том, что у нее неладно на работе: она, начальник отдела, вдруг подверглась обструкции Васькина — тот унижал ее ни за что и что — удивительней того — в нападках на нее активничал также Иван Адамов, да, этот милейший Иван, бесстрашный в прошлом фронтовик и мужественный профессионал-ретушер. Вот Иван-то — почему? Свет клином сошелся что ли? Да потому, что Иван нынче возглавлял здесь профсоюз, включавший в себя и всех внештатников; а они-то были очень разношерстной, но пафосно-говорливой публикой, имевшей творческий взгляд на мир. На такой слаженный. Свободный очень.